Артур Кларк, Стивен Бакстер
Око времени

Одиссея времени – 1

Аннотация 

Неизвестно кем и как совершенный Разрыв времени и пространства повергает планету в хаос. Экипаж самолета‑наблюдателя ООН, космонавты со станции «Мир», британские солдаты времен королевы Виктории, первобытные люди, воины Александра Македонского и воинственные кочевники Чингисхана — отныне все они персонажи одной драмы, за которой наблюдают странные висящие в воздухе сферические объекты. Кто их послал? Для чего? Безучастные ли они зрители? Или судьи?
Роман классика научной фантастики Артура Кларка, написанный в соавторстве со Стивеном Бакстером, на русском языке выходит впервые.

Артур КЛАРК, Стивен БАКСТЕР
ОКО ВРЕМЕНИ

Грады, троны и славы
Этой Земли,
Как полевые травы,
На день взросли.
Вновь цветы расцветают,
Радуя глаз,
Вновь города из руин возникают
На миг, на час.
Редьярд Киплинг (Перевод Я. Фельдмана)

От авторов

Эта книга и серия, которую она открывает, не продолжает и не предваряет книги ранее написанной «Одиссеи». Это не послесловие и не предисловие, это «перпендикулярословие», в котором те же посылки рассматриваются в другом ракурсе.
Цитата из стихотворения Киплинга «Города, престолы и власть», взятого из его книги «Пак с холмов» (1906), использована с любезного разрешения АР Watt Ltd.

Часть первая
РАЗРЫВ

1
МАТЬ

Планета остывала и высыхала тридцать миллионов лет. И вот на севере ледяные щиты вгрызлись в материки. Пояс лесов, охвативший некогда Африку и Евразию, почти не прерываясь, от побережья Атлантики до Дальнего Востока, распался на отдельные лоскутки. Существам, прежде населявшим эти извечные зеленые просторы, пришлось приспосабливаться или уходить с обжитых мест.
Сородичи Матери сделали и то и другое.
Прижав к груди детеныша, Мать притаилась в тени на опушке лесочка. Ее глубоко посаженные глаза из‑под тяжелых надбровных дуг зорко всматривались в озаренную солнцем местность. За лесом начиналась равнина, изнывающая от жары. Тут царила ужасающая простота, тут быстро наступала смерть. И все же тут жила надежда. Этой местности в один прекрасный день суждено было стать границей между Пакистаном и Афганистаном, и некоторые назовут ее северо‑западной границей.
Сегодня неподалеку от неровной опушки леса на земле валялась туша антилопы. Животное погибло не так давно — из ран антилопы еще вытекала липкая кровь, — но львы уже сожрали свою долю, а падальщики, гиены и грифы пока не заметили добычу.
Мать встала, выпрямила длинные ноги и огляделась по сторонам.
Мать была обезьяной. Длина ее тела, густо поросшего жесткой черной шерстью, не превышала метра. Худая, с дряблой от недоедания кожей. Вытянутая морда, конечности — яркий признак недавнего обитания на деревьях: руки длиннее ног. Она очень походила на шимпанзе, но отделение ее предков от этого вида произошло уже три миллиона лет назад. Мать чувствовала себя вполне удобно в вертикальном положении, она была самой настоящей двуногой, а бедра и кости таза у нее были намного больше похожи на человеческие, чем на обезьяньи.
Сородичи Матери тоже были падальщиками — и надо сказать, не особенно на этом поприще преуспевающими. Но у них было преимущество, каким не владело больше ни одно животное на свете. Никому из шимпанзе, запертых в неизменном лесу, не удалось бы изготовить такое сложное орудие, как грубый, но удобный топорик. Именно его Мать сейчас сжимала в руке. А еще было что‑то в ее глазах — какая‑то искорка, и эта искорка отличала ее от любого другого животного.
Никаких признаков близкой опасности Мать не заметила и смело вышла из лесной тени на солнце. Детеныш, цепляясь за шерсть, прижимался к ее груди. Один за другим, робко переступая двумя ногами или опираясь на костяшки подвернутых пальцев рук, за ней последовали члены стаи.
Отягощенная детенышем, Мать добралась до туши антилопы одной из последних. Остальные уже вовсю орудовали заостренными камнями и рубили ими хрящи и кожу. Такая разделка туши представляла собой способ добыть мясо как можно скорее: отрубленные ноги антилопы можно было без особого труда оттащить в лес, в безопасное место, а потом спокойно приступить к трапезе. Мать охотно присоединилась к работе. Увы, находиться на таком страшном солнцепеке было не очень приятно. Пройдет еще миллион лет до тех пор, пока далекие потомки Матери, гораздо более похожие внешне на людей, смогут подолгу оставаться под солнцем, поскольку обзаведутся способностью потеть и сохранять жидкость в жировых отложениях. Их тела станут чем‑то наподобие скафандров, придуманных для выживания в саванне.
Гибель лесов стала катастрофой для обезьян, некогда их населявших. Эволюционный зенит этого обширного семейства животных уже остался далеко в прошлом. Но некоторые сумели приспособиться. Сородичи Матери по‑прежнему нуждались в лесной тени, они по‑прежнему на ночь неизменно забирались в свои гнезда на верхушках деревьев, но с наступлением дня все чаще выбегали на открытую местность в поисках падали. Такой способ выживания был не самым безопасным, но все‑таки уж лучше так, чем умирать с голоду. Чем больше дробились лесные массивы, тем обширнее становилось жизненное пространство для обитателей опушки. И покуда они, рискуя жизнью, метались между двумя мирами, слепые скальпели изменчивости и естественного отбора придавали новую форму этим отчаявшимся обезьянам.
Но вот послышалось хоровое тявканье и топот быстрых лап. Гиены поздновато учуяли кровь антилопы и теперь приближались, окутанные большим облаком пыли.
Прямоходящие обезьяны успели отсечь только три ноги от туши антилопы. Но медлить было нельзя. Прижимая детеныша к груди, Мать следом за стаей устремилась к прохладной вековой тьме леса.

Той ночью, когда Мать лежала в своем гнезде, сложенном из хвороста, посреди ветвей дерева, что‑то разбудило ее. Дочь, свернувшаяся клубочком рядом с Матерью, тихонько посапывала.
Что‑то витало в воздухе. Ноздри Матери уловили какой‑то запах. Пахло новизной, переменами.
Мать еще была животным, полностью зависимым от окружающей среды, и она очень остро ощущала перемены. Но она обладала не только звериным чутьем: глядя на звезды глазами, хорошо приспособленными к мраку, она чувствовала невыразимое любопытство.
Если бы Матери понадобилось имя, ее можно было бы назвать Искательницей.
Именно искорка любопытства — нечто вроде туманного предка жажды странствий — увела ее сородичей так далеко от Африки. Обезьяны, обитательницы лесных опушек, с риском для жизни пересекали равнины и попадали в другой лес, в воображаемую безопасность нового обиталища. Даже те из них, которые оставались в живых, за всю жизнь редко совершали более одного такого путешествия — одиссеи длиной около километра. Но некоторые все же выживали и размножались, а их дети уходили еще дальше.
Вот так проходила жизнь поколения за поколением. Обезьяны, обитавшие на опушках леса, постепенно покидали Африку, добирались до Центральной Азии и переходили по Гибралтарскому мосту в Испанию. Это был клич передового отряда, которому было суждено эхом долететь до будущего, когда начнутся еще более целенаправленные миграции. Но обезьяны всегда жили не слишком кучно и оставляли слишком мало следов; ни один палеонтолог ни за что не заподозрил бы, что они дошли от Африки сюда, на северо‑запад Индии, и что они доберутся еще дальше.
И вот теперь, когда Мать вглядывалась в небо, ее поле зрения вдруг пересекла звездочка — медленная, уверенная и целенаправленная, как кошка. Звездочка была настолько яркая, что отбрасывала тень. Удивление и страх сражались в сердце Матери. Она подняла руку, но до плывущей звездочки не дотянулась.
Посреди ночи Индия лежала, окутанная глубокой тьмой. Но в тех местах, где поверхность вращающейся планеты купалась в лучах солнечного света, было заметно мерцание. Коричневый, зеленый, синий — вспыхивали пятнышками, словно в земле открывались крошечные дверцы. Волна едва заметных перемен передвигалась вокруг планеты, будто дополнительная линия границы дня и ночи.
Мир вокруг Матери зазнобило, и она крепче прижала к себе детеныша.

Утром стая растревожилась. Воздух в этот день стал более холодным и каким‑то резким, в нем ощущалось нечто такое, что человек назвал бы наэлектризованностью. А еще — странный свет: яркий и размытый. Даже здесь, в глубинах леса, дул ветер, шуршал листвой деревьев. Что‑то стало иным, что‑то изменилось, и животные волновались.
Мать смело пошла навстречу ветру. Дочь, пискляво стрекоча, двинулась следом за ней, опираясь о землю костяшками пальцев рук.
Мать добралась до опушки леса. На равнине, где уже царило солнечное утро, не было заметно никого. Мать огляделась по сторонам. В ее сознании сверкнула крошечная искорка озадаченности. Разум обезьяны, приспособленный к жизни в лесу, плоховато анализировал происходящее на равнине, но все же Матери показалось, что местность стала иной. Вчера здесь, точно, было больше зелени, а у подножия голых холмов стояли чахлые рощицы. А по дну того оврага с сухими стенками бежала речушка. Но наверняка судить было трудно. Воспоминания у Матери, и так всегда смутные, уже гасли.
Но в небе что‑то было.
Не птица — потому что оно не двигалось, не летело. И не облако — потому что было твердое, с четкими очертаниями, круглое. И оно светилось — почти так же ярко, как солнце.
Привлеченная зрелищем, Мать вышла из тенистого леса на открытое пространство.
Она стала ходить туда‑сюда под странным объектом и разглядывать его. Он был размером примерно с ее голову, и из него струился свет — вернее, свет солнца бликами отражался от него, как отражался бы от поверхности ручья. От объекта ничем не пахло. Будто плод, висевший на ветке, — но дерева не было. Четыре миллиарда лет адаптации к неизменному полю гравитации Земли заострили особый инстинкт, и Мать догадывалась, что такой маленький и прочный предмет не мог без поддержки висеть в воздухе: это было что‑то новое, и поэтому этого следовало опасаться. Однако предмет не падал на Мать и даже не думал никоим образом на нее нападать.
Она встала на цыпочки и пристально уставилась на блестящий шар. И увидела два глаза, глядящие на нее.
Мать зарычала и встала ровно. Но парящий в воздухе шар никак на это не отреагировал, а когда обезьяна снова присмотрелась к нему, она поняла, в чем дело. Шар отражал ее — пусть искривленно и искаженно, но это были ее глаза: такими она их раньше видела, глядя на гладкую поверхность спокойной воды. Из всех животных на Земле только представители этого вида могли узнавать в таких отражениях себя, поскольку только они были наделены подлинным самосознанием. И все же Мать смутно догадывалась, что при всем том парящий в воздухе шар не просто отражает ее, но и смотрит на нее, как она смотрит на него. Так, будто он сам — огромное Око.
Мать вытянулась во весь рост, но, даже стоя на цыпочках, она не могла своими длинными руками обитательницы деревьев достать до шара. Будь у нее побольше времени, она бы, пожалуй, сообразила, что нужно найти что‑нибудь, на что можно было бы встать, чтобы дотянуться до шара, — камень, скажем, или кипу хвороста.
Но тут закричала Дочь.
Мать опустилась на четвереньки и, еще не успев понять, что происходит, припустила бегом. А когда она увидела, что происходит с ее детенышем, она оторопела от ужаса.
Над Дочерью стояли два существа. Они походили на обезьян, но были высокими и держались очень прямо. До пояса они были ярко‑красные, будто вымокли в крови, а лица у них были плоские и безволосые. И они завладели Дочерью. Они набросили на малышку что‑то вроде лиан или лоз. Дочь брыкалась, визжала и кусалась, но два высоких существа легко опутали ее лианами.
Мать подпрыгнула, вопя и оскалившись.
Одно из красногрудых существ заметило ее. Его глаза округлились от испуга. Он схватил палку и швырнул ее в обезьяну. Что‑то немыслимо тяжелое ударило Мать по виску. Она бежала быстро и была довольно тяжела, поэтому по инерции ее швырнуло прямо на красногрудого, и он не удержался на ногах. Но перед глазами у нее вспыхивали искры, а рот наполнился кровью.
На востоке из‑за горизонта выплыла завеса клубящихся черных туч. Послышалось далекое рокотание грома, вспыхнула молния.

2
«ПТАШКА»

В момент Разрыва Бисеза Датт находилась в воздухе.
Она сидела на заднем сиденье в кокпите вертолета, поэтому поле ее зрения было ограничено. Смех и грех: ведь ее миссия как раз заключалась в наблюдении за поверхностью земли. Как только «Пташка» набрала высоту, Бисеза увидела аккуратные ряды сборных ангаров базы, выстроенных четко, по‑военному. Эта база ООН находилась здесь уже тридцать лет, и эти «временные» постройки приобрели некоторый обшарпанный шик, а проселочные дороги, разбегавшиеся в разные стороны по равнине, стали утрамбованными.
«Пташка» поднималась выше, база превратилась в пятно побелки и камуфляжного брезента, а потом и вовсе потерялась на огромной ладони земли. Местность была невзрачной. Лишь изредка кое‑где мелькала серо‑зеленая поросль — в тех местах, где за жизнь сражались горстки деревьев и чахлой травы. Но вдалеке, на горизонте, возвышались горы — величественные, с белыми снеговыми шапками.
«Пташку» качнуло вправо, и Бисезу швырнуло к вогнутой стенке кабины.
Кейси Отик, первый пилот, потянул в другую сторону ручку управления, и вскоре полет выровнялся. «Пташка», сбавив высоту, полетела над каменистой землей. Пилот обернулся и усмехнулся, глядя на Бисезу.
— Прошу прощения. В прогнозе погоды и в помине не было таких порывов ветра. Вечно эти умники метеорологи чего‑нибудь набрешут. Вам как там, сзади, ничего?
Его голос в наушниках Бисезы звучал оглушительно громко.
— Как на заднем сиденье «Корвета».
Пилот улыбнулся шире, продемонстрировав ровные зубы.
— Орать не обязательно. Я вас по радио слышу. — Он постучал пальцем по шлему. — Ра‑ди‑о. У вас, что, в британской армии его еще нет?
Абдыкадыр Омар, второй пилот, глянул на американца и неодобрительно покачал головой.
«Пташка» представляла собой вертолет‑разведчик с прозрачным кокпитом, продукт переделки боевого вертолета конца двадцатого века. В более спокойном две тысячи тридцать седьмом году «Пташку» использовали в более мирных целях: для наблюдений, поиска, спасательных работ. Прозрачный кокпит увеличили так, что вертолет мог брать на борт трех человек — двоих пилотов и одного пассажира. Этим пассажиром была Бисеза, ютившаяся на заднем сиденье.
Кейси вел машину‑ветерана небрежно, держа ручку управления одной рукой. По званию Кейси Отик являлся старшим уоррент‑офицером, и в это подразделение войск ООН его перевели из военно‑воздушных и космических сил США. Приземистый, коренастый, в небесно‑голубом ооновском шлеме, который он украсил абсолютно неподобающим по уставу анимационным изображением звездно‑полосатого флага. Флаг развевался под анимационным ветром. До середины носа лицо Кейси на манер рыцарского забрала закрывал головной дисплей — толстая черная пластина. В итоге Бисеза видела только широкий и мощный подбородок пилота.
— Я прекрасно вижу, что вы на меня пялитесь, несмотря на ваш идиотский дисплей, — лаконично выразилась Бисеза.
Абдыкадыр, красивый пуштун, обернулся и улыбнулся.
— Вот проведете столько времени среди обезьян, сколько Кейси, и привыкнете к этому.
Кейси заметил:
— Да, я — настоящий джентльмен. — Он чуть отклонился назад, чтобы разглядеть бирку с ее именем. — Бисеза Датт. Это что, пакистанское имя?
— Индусское.
— Так вы из Индии? А акцент у вас какой? Австралийский, что ли?
Она с трудом удержалась от вздоха.
— Я родом из Манчестера. Я британка в третьем поколении.
Кейси произнес в духе Гэри Гранта:
— Добро пожаловать на борт, леди Датт. Абдыкадыр поддел Кейси локтем.
— У тебя одни штампы. С одного стереотипа на другой перескакиваешь. Бисеза, у вас это первая миссия?
— Вторая, — ответила Бисеза.
— Я летал с этим поганцем десяток раз, и он всегда ведет себя одинаково, кто бы ни сидел позади. Не позволяйте ему вас дразнить.
— А он не дразнит, — примирительно отозвалась Бисеза. — Ему просто скучно, вот и все.
Кейси хрипловато хохотнул.
— Да уж, скукотища тут, на базе «Клавиус». Но вы‑то должны себя чувствовать здесь как дома, леди Датт. Надо бы подыскать для вас пару‑тройку плохишей, чтобы вы их грохнули из слонобоя.
Абдыкадыр улыбнулся Бисезе.
— Чего еще ждать от мнимого христианина, да еще и плута вдобавок?
— А ты — задавала‑моджахед, — проворчал в ответ Кейси.
Похоже, выражение лица Бисезы встревожило Абдыкадыра.
— О, не переживайте. Я и в самом деле моджахед — вернее, был моджахедом, а он и вправду завзятый плут. И если честно, мы — закадычные друзья. Мы оба экуменисты. Только никому не говорите...
Неожиданно машина попала в зону турбулентности. Впечатление было такое, будто вертолет просто‑таки провалился в воздушную яму глубиной в несколько метров. Пилоты перевели все внимание на приборы и замолчали.
Нося такое же звание, как Кейси, Абдыкадыр, гражданин Афганистана, по национальности был пуштуном, местным уроженцем. За то короткое время, что Бисеза провела на базе, она успела с ним немного познакомиться. Сильное, открытое лицо, гордый нос, который можно было бы назвать римским, узкая бородка. Удивительно, но глаза у Абдыкадыра были голубые, а волосы — светлые, чуть рыжеватые. Он говорил, что цвет волос и глаз унаследовал от воинов Александра Македонского, в древности побывавших в этих краях. Человек по натуре мягкий, контактный, цивилизованный, он смиренно принимал свое место в здешней иерархии: несмотря на то что его высоко ценили как одного из немногих пуштунов, перешедших на сторону ООН, он, будучи афганцем, был вынужден уступать американцам и большую часть времени проводил в роли не первого, а второго пилота. Некоторые британцы называли его «Джинджер»*
Полет продолжался. Большим удобством он не отличался. «Пташка» была старушкой: в кабине пахло машинным маслом и гидравлической жидкостью, все металлические поверхности истерлись от долгого употребления, а потрескавшаяся обивка довольно корявого сиденья Бисезы была кое‑как подлатана с помощью изоленты. Над головой оглушительно шумели винты, и от их грохота у Бисезы болели барабанные перепонки, хоть она и была в прочном шлеме с толстым слоем звукоизоляции.

Моаллим знал, что нужно делать, когда слышишь шум вертолета.
Большинство взрослых жителей деревни разбежались, чтобы понадежнее спрятать свои запасы оружия и гашиша. Но у Моаллима были другие намерения. Он подхватил оружие и опрометью помчался к яме, которую вырыл несколько недель назад в ожидании такого дня.
Через несколько секунд он уже лежал, прижавшись спиной к стенке ямы и держа на плече трубу ручного ракетного гранатомета. Этот окоп он копал несколько часов — ведь яма должна была быть достаточно глубокой и просторной для того, чтобы компенсировать отдачу после выстрела. Кроме того, внутри окопа Моаллим устроил небольшое возвышение, на которое нужно было встать, стреляя из гранатомета. Забравшись в окоп, он обмазался грязью и набросал на себя листьев и травы для маскировки. Гранатомет был страшно древний — трофей времен советского вторжения в Афганистан в восьмидесятых годах двадцатого века, но за счет хорошего ухода и смазки он по‑прежнему неплохо стрелял — то есть стрелял на убой. Лишь бы только вертолет пролетел поблизости от окопа Моаллима — а уж он не промахнется.
Моаллиму исполнилось пятнадцать лет.
А когда он впервые увидел вертолеты, прилетающие с запада, ему было всего четыре года. Тогда они прилетели ночью, несколько машин. Летели очень низко, черные на фоне черного ночного неба, похожие на злобных ворон. От грохота моторов чуть не лопались барабанные перепонки, а винты поднимали такой ветер, что он кусался и рвал на тебе одежду, переворачивал прилавки на рынке. Коровы и козы пугались, с домов срывало жестяные кровли. Моаллим слышал, хотя сам не видел, что у одной женщины из рук вырвало ребенка и завертело в воздухе, и что малыш даже не упал на землю, а куда подевался — неведомо.
А потом началась стрельба.
Позже вертолеты прилетали еще не раз, с них разбрасывали листовки, в которых разъяснялась «цель» рейдов: в данной местности, дескать, сильно распространилась торговля контрабандным оружием, имелись подозрения насчет того, что через эту деревню осуществляется переправка урана, и так далее. Нанесенный удар носил «хирургический» характер, была применена «минимальная сила». Листовки рвали на куски и подтирались ими. Все возненавидели вертолеты за то, что они были такие наглые и летали так высоко. В четыре года Моаллим просто не знал таких слов, какими можно было бы описать его чувства.
А вертолеты продолжали прилетать. В последнее время они прилетали с базы ООН, и вроде как эта база здесь находилась для поддержания мира, но все отлично знали, что этот мир — для кого‑то другого, что на этих «наблюдательных» машинах — горы оружия.
Избавиться от всех этих заморочек можно было единственным способом — так говорили Моаллиму.
Старшие научили Моаллима стрелять из гранатомета. Попасть по движущейся цели было непросто. Поэтому детонаторы заменили устройствами‑таймерами, чтобы снаряды взрывались в воздухе. И если ты стрелял с близкого расстояния, для того чтобы сбить летательный аппарат, даже не обязательно было в него попадать — особенно это касалось вертолета, если ты целился в хвостовой винт, самую уязвимую деталь конструкции.
Гранатометы РПГ были большими, громоздкими и заметными. С ними было трудно обращаться, неудобно их поднимать и прицеливаться, и если бы ты забрался с этим оружием на крышу, тут бы тебе и конец. Поэтому надо было прятаться и ждать, что вертолет пролетит прямо над тобой. Если они пролетят тут, то члены экипажа машины, обученные тому, что в первую очередь надо избегать строений как потенциально опасных объектов, не увидят ничего особенного, кроме куска трубы, торчащего из земли. Может быть, решат, что это обломок водопроводной трубы — свидетельство провала одного из множества «гуманитарных» проектов, навязываемых жителям этих краев на протяжении многих десятков лет. Они подумают, что летать над открытой местностью безопасно. Моаллим усмехнулся.

Небо впереди показалось Бисезе странным. Ниоткуда возникали густые черные тучи, складывались в плотную полосу над горизонтом и закрывали горы. Даже небо стало каким‑то обесцвеченным.
Бисеза осторожно вынула из кармана летного комбинезона мобильный телефон, поднесла к губам и прошептала:
— Не припомню, чтобы в прогнозе погоды было что‑то насчет надвигающегося грозового фронта.
— Я тоже не припомню, — отозвался ее телефон. Он был настроен на гражданскую вещательную сеть.
И вот теперь на маленьком экранчике началось сканирование сотен каналов, невидимо прорабатывавших этот кусочек планеты в поисках уточненного метеопрогноза. Было восьмое июня две тысячи тридцать седьмого года. По крайней мере, так полагала Бисеза. Вертолет продолжал полет.

3
OKО ЗЛА

Джош Уайт догадался о том, что происходит нечто странное, когда его грубо разбудили. Кто‑то бесцеремонно тряс его, схватив за плечо и крича. Открыв глаза, он увидел над собой широкоскулое лицо.
— Джош, просыпайся! Да просыпайся же ты! Ты не поверишь — тут такие дела... Если это не русские, я готов твоими портянками закусить...
Это, конечно же, был Редди. Рубашка у молодого журналиста была расстегнута, куртки на нем не было. Короче, выглядел он так, будто и сам только что вскочил с койки. Но его круглая физиономия покрылась капельками пота — особенно массивный лоб. А его глаза, казавшиеся маленькими под очками с толстенными стеклами, сверкали.
Джош, моргая спросонья, сел на койке. Через открытое окно в комнату лился солнечный свет. Миновал полдень. Значит, он проспал всего час.
— Проклятье! Чего такого могло случиться важного, что ты мне глаз толком сомкнуть не дал? И это после прошлой ночи... Дай мне хоть умыться!
Редди выпрямился и отошел от кровати.
— Ладно. Даю тебе десять минут, Джош, но не больше! Ты не простишь себя, если этого не увидишь. Десять минут!
И он выбежал из комнаты.
Джош, смирившись с неизбежным, встал с постели и сонно побрел по комнате.
Как и Редди, Джош был журналистом, специальным корреспондентом «Бостон Глоб», посланным в эти края, чтобы отправлять в редакцию красочные репортажи с северо‑западной границы, этого уголка Британской империи — отдаленного, да, но, возможно, критически важного для будущего Европы. Важного настолько, что всем, что тут происходило, интересовались даже в Массачусетсе. Комнатка, где обитал Джош, была всего‑навсего тесной каморкой в том месте, где сходились две стены форта, и эту каморку Джош был вынужден делить с Редди, благодаря которому помещение было завалено одеждой, наполовину разобранными чемоданами, книгами, листками бумаги. Стоял тут еще маленький складной столик, сидя за которым Редди строчил свои депеши для «Civil and Military Gazette and Pioneer» — газетенки, редакция которой находилась в Лахоре. Правда, Джош понимал, что это еще счастье, что им вообще дали жилье. Большая часть военнослужащих, расквартированных в Джамруде, как европейцы, так и индусы, ночевали в палатках.
В отличие от солдат, Джош имел полное право на послеобеденный сон, если это ему было нужно. Но теперь он уже слышал, что происходило и в самом деле что‑то необычное: громкие голоса, топот ног бегущих людей. Наверняка не военные действия, не очередное нападение мятежных пуштунов — иначе уже слышалась бы пальба. Но что же тогда?
Джош обнаружил тазик с чистой теплой водой, а рядом с ним — свой набор бритвенных принадлежностей. Он вымыл лицо и шею, всматриваясь в размытое отражение лица в осколке зеркальца, прикрепленном к стене. Черты лица у Джоша были мелкие, нос сам он считал курносым, а мешки под глазами красоты ему никак не прибавляли. Голова болела, но не так чтобы невыносимо: к пиву он себя успел приучить — надо же как‑то коротать долгие вечера в этой глуши. А Редди, со своей стороны, время от времени удовлетворял свою страсть к опиуму — но при этом он мог часами потягивать дым из хуки, а похмельем потом не страдал. Наверное, причиной тому было крепкое здоровье девятнадцатилетнего парня. Джош, в свои двадцать три чувствовавший себя закаленным ветераном, ему завидовал.
Воду для бритья незаметно приготовил Hyp Али, носильщик Редди. Бостонцу Джошу такая степень услужливости казалась излишней и даже неприятной: когда Редди крепко спал, Hyp Али должен был брить его — спящего! А еще Джош с трудом переносил зрелище порки, которой Редди порой подвергал своего слугу. Однако Редди был «англо‑индусом», он родился в Бомбее.
«Это страна Редди, — мысленно напоминал себе Джош, — и ты здесь не для того, чтобы судить кого‑то, а для того, чтобы писать репортажи. Кроме того, — виновато подумал он, — все‑таки приятно просыпаться, когда кто‑то согрел для тебя воду и заварил свежий чай».
Он вытерся полотенцем и поспешно оделся. Бросил последний взгляд в зеркальце, пробежался пятерней по копне растрепанных черных волос. Подумал — и сунул за ремень револьвер. Потом бросился к двери.
День клонился к вечеру. Это было двадцать четвертое марта тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. По крайней мере, так полагал Джош.

Форт был объят сильнейшим волнением. По площади, почти целиком накрытой тенью от стен, к воротам бежали солдаты. Джош присоединился к возбужденной толпе.
Многие из расквартированных в форте британцев принадлежали к семьдесят второму полку шотландских горцев, и хотя некоторые из них были одеты не по форме — в просторные и легкие индусские брюки до колена, — другие носили куртки защитного цвета и красные клетчатые килты. Но белокожие лица встречались редко. Гурков и сикхов тут было втрое больше, чем британцев. Как бы то ни было, в этот вечер и европейцы, и сипаи* одинаково торопились к выходу из форта и проталкивались через проем ворот. Эти люди, торчавшие здесь уже несколько месяцев без возможности повидаться с родными, отдали бы что угодно за хоть какое‑нибудь развлечение, способное развеять извечное однообразие их житья. Но на пути к воротам Джош заметил капитана Гроува, командующего фортом. Тот пробирался по площади с встревоженным выражением лица.
Оказавшись за стеной форта под еще довольно ярким послеполуденным солнцем, Джош невольно зажмурился. Воздух был сухой и холодный, и он зябко поежился. На светло‑голубом небе не было ни облачка, но на западе вдоль горизонта залегла полоса темных туч, похожая на грозовой фронт. Такая неровная погода в это время года считалась необычной.
Это была северо‑западная граница — место, где Индия встречалась с Передней Азией. Для имперских британцев этот огромный коридор, пролегающий с северо‑востока на юго‑запад между горными хребтами с северной стороны и Индом — с южной, служил естественным рубежом их владений в Индии. Но это был кровоточащий, обрубленный край, и от равновесия в нем зависело спокойствие и безопасность самой драгоценной провинции во всей Британской империи. И как раз в самой середине коридора стоял форт Джамруд.
Форт был довольно обширным, с высокими каменными стенами и мощными угловыми сторожевыми башнями. Внутри крепостных стен по‑военному аккуратными рядами стояли палатки. Изначально Джамруд построили сикхи, долго властвовавшие тут и воевавшие с афганцами. Теперь крепость полностью отошла под управление британцев.
Но сегодня никто особо не размышлял о судьбах империй. Солдаты потоками растекались по плотно утрамбованному клочку земли, служившему плацем для парадов. Все стремились к точке, удаленной от ворот ярдов на сто. Там Джош увидел шар, с виду похожий на те, что используют в качестве вывесок ростовщики. Серебристый шар висел в воздухе и ярко блестел на солнце. Под таинственной сферой собралась толпа, около полусотни разномастно одетых людей: связные, санитары, солдаты нестроевой службы.
В самом центре толпы, само собой, находился Редди. Он уже успел взять на себя руководство и теперь расхаживал туда‑сюда под висящим в воздухе шаром, таращился на него сквозь свои толстые очки и задумчиво потирал подбородок — ну просто будто он был не глупее какого‑нибудь там Ньютона. Роста Редди был невысокого — всего пять футов, приземистый, немного полноватый. Широкое лицо, дерзкие усики. Над ощетинившимися бровями — выпуклый лоб и копна словно бы плавно отступающих назад волос. «Ощетинившийся» — вот верное слово для Редди, с бессильным восхищением подумал Джош. Этот парень держался так напряженно, что, несмотря на всю свою страстность, выглядел на тридцать девять, а не на девятнадцать. На щеке у Редди краснела неприятная язвочка — «лахорская болячка», как он сам ее называл. Он думал, что это последствия укуса муравья, но болячка не исчезала, чем ее ни лечили.
Солдаты порой посмеивались над Редди за его важничанье и напыщенность — правда, воюющим было почти некогда обращать время на нестроевиков. И в то же время Редди солдатам нравился. Своими депешами в «CMG», своими рассказами в казармах Редди словно бы одалживал этим Томми, находящимся в такой дали от дома, грубоватое красноречие, которого им самим недоставало.
Джош протолкался через толпу к Редди.
— Не пойму, что такого странного в этой летающей штуке. Это что, фокус?
Редди проворчал:
— Если кто и фокусничает, то это проделки русского царя. Может быть, новый вид гелиографа.
К ним подошел Сесил де Морган, комиссионер.
— Если это jadoo, хотелось бы узнать секрет магии. Эй... ты, — он шагнул к одному из сипаев. — Твоя бита для крикета — можешь мне ее одолжить? — Он схватил биту и помахал ею в воздухе, провел под шаром, вокруг него. — Видите? Его же ничто не держит, нет ни невидимой проволочки, ни стеклянной палочки — ничего.
Сипаев это известие не порадовало.
— Asli nahin! Fareib! — Редди пробормотал:
— Некоторые говорят, что это Око, Око Зла. Вероятно, нам понадобится nuzzoo‑watto для того, чтобы отвратить его зловещий взор.
Джош положил руку ему на плечо.
— Дружище, ты уже сам не замечаешь, насколько пропитался всей этой индусской галиматьей. Это, наверное, надувной шар, наполненный горячим воздухом, вот и все.
Но Редди уже отвлекся. Он не спускал глаз с встревоженного младшего офицера, проталкивавшегося сквозь толпу. Редди бросился ему навстречу.
— Надувной шар, говорите? — спросил у Джоша де Морган. — А как же он тогда совсем не движется в воздухе? Вот, поглядите‑ка! — Он замахнулся крикетной битой, как топором, и ударил ею по серебристой сфере. Послышался убедительный звук удара, но, к изумлению Джоша, бита просто отскочила от шара, а тот не шелохнулся, будто был вмурован в камень. Де Морган поднял биту над головой, и Джош увидел, что она треснула. — Ох и больно же я ушиб пальцы! А теперь скажите, сэр, видели ли вы хоть раз такое?
— Нет, не видел, — признался Джош. — Но уж если на этой штуке можно нажиться, то вы, Морган, будете первым, кто это сделает.
— Де Морган, Джошуа, — поправил его снабженец, сколотивший неплохой капиталец, обеспечивая кое‑какими товарами Джамруд и другие пограничные форты.
Ему было около тридцати. Длинный, с елейным голоском и заискивающими манерами. Даже здесь, за много миль от ближайшего города, он расхаживал в новеньком, с иголочки, костюме приятного оливково‑зеленого цвета, дополненном небесно‑голубым галстуком и белоснежным тропическим шлемом. Джош уже знал, что таких типов, как де Морган, неудержимо влечет на задворки цивилизации, где можно недурственно заработать за счет попустительства властей. Офицерам де Морган и ему подобные не нравились, но снабженец приобрел популярность, исправно поставляя в форт пиво и табак. При возможности он привозил и проституток, а порой снабжал офицеров пакетами с гашишем. Перепадало от щедрот и Редди.
Несмотря на выходку Моргана, развлечение, судя по всему, шло к развязке. Шар не шевелился, не вращался, не раскрывался, не стрелял пулями, и народ заскучал. Помимо всего прочего, некоторым стало зябко в этот не по сезону холодный вечер, поскольку ветер с севера дул и дул не переставая. Пара‑тройка солдат отправились к форту, за ними потянулись остальные.
Но вдруг послышались крики с дальнего края толпы. Де Морган, возбужденно шевеля покрасневшими краешками ноздрей, словно бы учуяв свой шанс, помчался в ту сторону.
Редди подтолкнул Джоша плечом.
— Хватит с нас этих колдовских штучек, — сказал он. — Надо возвращаться. Боюсь, скоро у нас будет уйма работы.
— Ты о чем?
— Я только что перемолвился словечком с Брауном, а он разговаривал с Тауншендом, а тот подслушал кое‑что, что говорил Харли... — Капитан Харли в форте числился политическим офицером, представителем Политического агентства, находящегося в Кибере и являвшегося подразделением администрации провинции, которое пыталось наладить дипломатические отношения с вождями племен пуштунов и афганцев. Уже не в первый раз Джош позавидовал тому, как легко Редди заводит дружбу с младшими офицерами в форте. — Короче, у нас связь вышла из строя, — выдохнул Редди.
Джош нахмурил брови.
— Что ты имеешь в виду? Телеграфные провода опять перерезали?
Когда связь с Пешаваром рвалась, отправлять материалы становилось непросто. Редактор Джоша в далеком Бостоне не желал мириться с задержками, вызванными тем, что корреспонденцию доставляли на лошадях.
Но Редди сказал:
— Не только это. Гелиографы тоже не работают. С рассвета не замечено ни единой вспышки света на постах к северу и западу от форта. По словам Брауна, капитан Гроув собирается выслать в дозор патрульные отряды. Как бы то ни было, случилось что‑то серьезное и хорошо организованное.
Гелиографы представляли собой простейшие переносные сигнальные устройства — всего лишь зеркала, устанавливаемые на складных треногах. Гелиографические посты были размещены по вершинам гор между Джамрудом и Кибером, а оттуда — до самого Пешавара. Вот почему у капитана Гроува в форте был такой озабоченный вид.
Редди добавил:
— А на поле боя, наверное, сотне британцев перерезали глотки дикари‑пуштуны или ассасины эмира — или, что того хуже, сами русские кукловоды!
Редди описывал эти страсти, а глаза его под очками возбужденно сверкали.
— Так радоваться приближению войны может только тот, кому не надо идти в бой, — заметил Джош.
Редди, пытаясь защититься, возразил:
— В случае необходимости я бы пошел воевать. Но пока что мои пули — это слова, как и у тебя, Джошуа, так что не стоит меня отчитывать. — И тут его природный оптимизм снова взял верх. — А ведь здорово, а? Ты ведь не станешь спорить? Хоть что‑то происходит! Пошли, пора за работу!
С этими словами он развернулся и побежал к форту.
Джош последовал его примеру. Но не успел он сделать и нескольких шагов, как расслышал хлопающий звук, похожий на взмахи крыльев какой‑то огромной птицы. Он оглянулся, но ветер переменился и звук исчез.
Несколько солдат продолжали забавляться с Оком. Один залез на плечи другого, обхватил шар обеими руками и повис, а потом отпустил руки и, хохоча, рухнул на землю.

Вернувшись в их общую с Джошем комнатушку, Редди немедленно уселся за столик, подвинул к себе стопку бумаги, открутил крышку на баночке с чернилами и принялся писать.
Джош наблюдал за ним.
— Что ты намерен сообщить?
— Сейчас узнаю, — отозвался Редди, не переставая чиркать пером по бумаге. Работал он неопрятно, по привычке зажав в зубах турецкую сигаретку и разбрызгивая во все стороны чернила. Джош приучился хранить свои письменные принадлежности подальше от Редди, но не мог не восхищаться той легкостью, с которой тот строчил свои корреспонденции.
Джош молча улегся на койку, закинул руки за голову. В отличие от Редди ему нужно было привести мысли в порядок, прежде чем он смог бы написать хоть слово.
Северо‑западная граница имела для Британии жизненно важное значение, как и для предыдущих завоевателей в этих краях. К северу и западу от этих мест лежал Афганистан, сердцевиной которого являлась горная страна Гиндукуш. По перевалам Гиндукуша когда‑то прошла армия Александра Македонского, потом — орды Чингисхана и Тамерлана. Их всех влекли к себе тайны и богатства лежащей южнее Индии. Джамруд занимал ключевую позицию, находясь на траверсе Иберского перевала, между Кабулом и Пешаваром.
Но сама провинция представляла собой нечто большее, нежели просто коридор для иностранной солдатни. Здесь жил народ, который считал эту землю своей: пуштуны, воинственная раса, свирепые, гордые и хитрые люди. Пуштуны — которых Редди назвал патанами — были истовыми мусульманами, они имели свой собственный кодекс чести, так называемый paktunwali. Пуштуны были разбиты на племена и кланы, но самое это разделение давало им возможность легко перемещаться. И какое бы тяжелое поражение ни потерпело то или иное племя, другие словно бы спускались прямо с гор со своими старинными длинноствольными ружьями — jezalis. Джош видел несколько пуштунов — пленников, захваченных британцами, и счел их самыми чужеродными людьми, каких ему когда‑либо доводилось встречать. Британские солдаты их побаивались и тайно уважали. Некоторые из шотландских горцев говорили даже, что paktunwali не так уж сильно отличался от их собственного кланового кодекса чести.
На протяжении столетий многие захватнические армии разбивались о северо‑западную границу, которую один имперский администратор назвал не иначе, как «колючей и неподстриженной изгородью». Даже теперь правление могущественной Британской империи распространялось только на дороги, а в прочих местах закон действовал только от имени племени и ружья.
И вот теперь северо‑западная граница снова стала средоточием международных интриг. Снова завистливая империя устремила свой алчный взор на Индию: на сей раз это была царская Россия. Интересы Британии были яснее ясного. России, а также поддерживаемой Россией Персии ни за что нельзя было позволить обосноваться в Афганистане. До сих пор британцы всеми силами старались добиваться того, чтобы Афганистаном правил эмир, благожелательно настроенный в отношении британских интересов. Если бы эта задумка сорвалась, Британия была готова объявить Афганистану войну. Гревшаяся на медленном огне конфронтация, похоже, наконец закипела. На протяжении последнего месяца русские упорно продвигались по Туркестану и теперь приближались к Панджеху, последнему оазису перед границей с Афганистаном — скромному караван‑сараю, неожиданно ставшему предметом внимания всего мира.
Джоша эта международная игра в шахматы очень расстраивала. Согласно простой географической логике, речь шла о месте, где постоянно терлись друг о дружку боками великие империи, и, несмотря на всю дерзость и упрямство пуштунов, это страшное трение сокрушало людей, имевших несчастье здесь родиться. Порой Джош гадал, так ли все будет и в будущем, останется ли эта многострадальная земля ареной войны — и за какие невероятные сокровища станут здесь сражаться друг с другом люди.
«А может быть, в один прекрасный день, — как‑то раз сказал он Редди, — люди отложат войну в сторонку, как подросший ребенок откладывает свои детские игрушки».
Но Редди тогда презрительно фыркнул в усы.
— Пф! И чем они станут заниматься? Целый день в крикет играть? Джош, люди всегда будут воевать, потому что люди всегда будут людьми, а война всегда будет развлечением. 
Редди считал Джоша наивным американцем, которому нужно было «выжечь из себя детство». Девятнадцатилетний Редди так и говорил.
Не прошло и получаса — и Редди закончил свою статейку. Он откинулся на спинку стула, глядя в окно на краснеющее закатное небо. Джош не мог понять, на чем именно сосредоточен взгляд близоруко прищуренных глаз Редди.
— Редди, если дело серьезное, как думаешь, нас отправят обратно в Пешавар?
Редди фыркнул.
— Надеюсь, нет! Мы здесь вот для этого! — И он начал читать с листа: — «Представьте себе! Далеко‑далеко, за Гиндукушем, они надвигаются — в своих серых или зеленых шинелях, они маршируют под флагом с двуглавым орлом. Очень скоро достигнут Киберского перевала. Но на юге встанут другие колонны — парни из Дублина и Дели, из Калькутты и Колчестера, объединенные дисциплиной и общей целью, готовые пожертвовать жизнью за Виндзорскую вдову...* Подающие — на ступенях павильона, судьи наготове, воротца воткнуты в землю. И мы прямо на линии границы!» Ну, что скажешь, а, Джош?
— Редди, ты порой бываешь такой противный...
Но Редди ответить не успел. В комнатку вбежал Сесил де Морган. Снабженец раскраснелся, он тяжело дышал, его одежда покрылась пылью.
— Вы должны пойти, джентльмены, — ой, пойдите же, посмотрите, что там нашли!
Джош с тяжким вздохом встал с койки. Да будет ли сегодня конец всем этим странным штукам?

«Это шимпанзе», — так сначала подумал Джош.
Шимпанзе, пойманная в обрывок камуфляжной сетки и неподвижно лежащая на полу. В маленьком свертке рядом с большим находилось другое животное — возможно, детеныш. Пойманных зверей принесли в лагерь, сетки нанизав на шесты. Двое сипаев разматывали большой сверток.
Де Морган суетился поблизости и вел себя так, словно это была его собственность.
— Они поймали эту зверюгу на севере — двое патрульных рядовых, всего в миле отсюда.
— Это всего‑навсего шимпанзе, — заметил Джош. Редди потягивал вниз то один, то другой ус.
— Но я не слышал, чтобы в этих краях водились шимпанзе. Разве в Кабуле есть зоопарк?
— Ни из какого они не из зоопарка, — тяжело дыша, выпалил де Морган. — И никакие они не шимпанзе. Осторожно, ребята...
Сипаи сняли с крупного животного сеть. Шерсть зверя пропиталась кровью. Обезьяна лежала, свернувшись в клубочек, поджав колени к груди и обхватив длинными руками голову. Люди держали наготове палки, замахнувшись ими, как дубинками. Джош разглядел рубцы от побоев на спине животного.
Обезьяна, видимо, почувствовала, что с нее сняли сеть. Она отпустила руки и неожиданно стремительным движением сначала села, потом встала на четвереньки, упершись в землю костяшками пальцев. Люди опасливо попятились назад, животное пристально уставилось на них.
— Это самка, господи, — выдохнул Редди. Де Морган дал знак сипаям:
— Пусть она встанет.
Один из сипаев, здоровяк, не слишком охотно шагнул вперед. Он выставил вперед палку и ткнул животное в ягодицы. Обезьяна зарычала и показала большие зубы. Но сипай не отступался. Наконец животное грациозно — и даже, на взгляд Джоша, с некоторой гордостью — распрямило ноги и встало... прямо. 
Джош услышал, как ахнул Редди.
У нее, безусловно, было туловище шимпанзе — дряблые, обвисшие соски, разбухшие гениталии, розовые ягодицы, и у конечностей тоже были обезьяньи пропорции. Но она стояла прямо на длинных ногах, соединенных суставами с тазом в точности так, как у любого человека.
— Боже мой, — вырвалось у Редди. — Она словно карикатура на женщину — она чудовище!
— Не чудовище, — поправил его Джош. — Получеловек, полуобезьяна. Я читал, современные биологи пишут о таких существах, они как бы стоят между нами и животными.
— Видите? — Де Морган стрелял жадным и расчетливым взглядом то в одного из них, то в другого. — Разве вы хоть раз, хоть раз видели такое, а?
Он обошел вокруг животного.
Сипай‑здоровяк с сильным акцентом проговорил:
— Осторожный бывай, сагиб. Она ростом только четыре фут, но уметь царапаться и кусаться. Я вам точно говорить.
— Не обезьяна, а человекообезьяна... Нужно отвезти ее в Пешавар, а оттуда — в Бомбей, а оттуда — в Англию. Представьте, какую сенсацию она произведет в зоопарках! А может, и в театрах... Нигде такого нет — даже в Африке! Настоящая сенсация.
Животное поменьше, которое пока не выпускали из сетки, похоже, проснулось и начало кататься и жалобно поскуливать. Самка тут же откликнулась на его зов — а до этого момента словно бы и не осознавала, что малыш здесь. Она прыгнула к детенышу, протянула к нему руки.
Сипаи тут же осыпали ее ударами. Она вертелась и отбивалась, но ее заставили лечь на землю.
Редди бросился к сипаям.
— Ради бога! — прокричал он, топорща брови, — не надо ее так колотить! Разве вы не видите? Она — мать. И посмотрите в ее глаза — посмотрите! Разве этот взгляд не будет вас преследовать повсюду?
Но человекообезьяна продолжала брыкаться, а сипаи все били и били ее дубинками, а де Морган визжал, боясь, что драгоценная находка даст деру, — или, что того хуже, что ее прикончат.
Джош первым расслышал дребезжащий звук и, развернувшись к востоку, увидел в воздухе клубы пыли.
— Вот опять — я уже слышал этот звук...
Редди отвлекся от жестокой сцены и пробормотал:
— Что еще, проклятье?

4
ГРАНАТОМЕТ

Кейси крикнул:
— Мы почти у цели. Снижаюсь.
Вертолет рухнул вниз, будто кабина скоростного лифта. Несмотря на всю свою натренированность, Бисеза почувствовала ком под ложечкой.
Теперь они пролетали неподалеку от деревни. Деревья, ржавые жестяные крыши, машины, груды автомобильных покрышек — все это пролетало за стеклянным колпаком кокпита. Вертолет накренился и пошел по дуге против часовой стрелки. Предстояло совершить наблюдательный облет по кругу на бреющем полете. Но Бисезу с такой силой вдавило в маленькое сиденье, что она не видела ничего, кроме неба.
«Еще одна насмешка судьбы», — подумала она и бросила взгляд на маленький монитор, прикрепленный к стенке рядом с сиденьем.
К днищу вертолета крепился ящик, вмещавший всевозможные сенсорные устройства, начиная от видеокамер и заканчивая счетчиками Гейгера, датчиками тепла, радарами и даже приборами, способными распознавать различные химические вещества. Все эти датчики старательно ощупывали и обнюхивали землю.
«Пташка» была включена в глобальную инфраструктуру современной армии. Где‑то высоко‑высоко над головой Бисезы совершал полет большой вертолет К‑2 (то есть командно‑контрольный), но это была всего лишь верхушка перевернутой технической пирамиды, включавшей высотные разведывательные зонды, рекогносцировочные и патрульные самолеты и даже фотографические и радарные спутники, сосредоточившие все свое электронное чутье на этом регионе планеты. Потоки информации, собираемой Бисезой, анализировались вре‑альном времени «умными» системами на борту «Пташки» и на летательных аппаратах более высокого уровня и в центре управления на базе. Любые отклонения от нормы тут же фиксировались, и сигналы об этом отправлялись обратно к Бисезе, дабы она затем подтверждала их по особой линии связи с центром, отдельной от той линии, по которой пилоты общались с командиром авиационного подразделения.
Все это было очень сложно, но точно так же, как пилотирование вертолета, сбор данных большей частью велся автоматизировано. Как только вертолет начал круговой облет, вернулась обычная рутина, и от скуки пилоты снова принялись подзуживать друг дружку.
Бисеза понимала, как они себя чувствуют. Она имела подготовку техника по наземному руководству боевыми действиями — то есть являлась специалистом по координации связи «земля — воздух» во время конфликта. Ее высаживали в горячих точках, и она, находясь на земле, руководила нанесением точечных ракетных ударов с воздуха. Пока ей еще ни разу не приходилось применять свою подготовку, будучи разозленной. Профессионально она идеально подходила для работы в воздушной разведке, но она не забывала о том, что готовили ее не для этого.
На пограничный пост миротворческих сил ООН она попала всего неделю назад, но ей казалось, что прошло гораздо больше времени. Военнослужащих здесь разместили в казармах, которые прежде были авиационными ангарами. Высокие потолки, голые стены, постоянный запах самолетного горючего и смазочного масла. Слишком жарко днем, слишком холодно ночью. Что‑то угнетающее было в этих бездушных коробках из гофрированного металла и пластика. Неудивительно, что обитатели базы в шутку прозвали ее «Клавиусом» — по названию большой международной космической базы на Луне.
Военнослужащим полагались каждодневные физические тренировки, несение сторожевой службы, уход за оборудованием и выполнение прочих обязанностей. Но этого было недостаточно для того, чтобы целиком занять все время и удовлетворить потребности. В гулких ангарах военные играли в волейбол или в настольный теннис, затевали бесконечные турниры по покеру и рам‑ми. И хотя мужчин и женщин на базе находилось примерно поровну, сексуальные страсти на «Клавиусе» просто бушевали. Некоторые из мужчин, по слухам, соревновались между собой в попытках достичь оргазма в самом необычном и непростом положении, какое только можно себе вообразить, — например, вися на стропах парашюта.
На взгляд Бисезы, не было ничего удивительного в том, что у мужчин вроде Кейси Отика слегка съезжала крыша.
Сама Бисеза держалась подальше от греха. С такими, как Кейси, она могла справиться довольно легко — даже теперь британская армия не была обителью равенства полов и благопристойности. Бисеза даже отклоняла учтивые ухаживания Абдыкадыра. В конце концов, у нее была дочь Майра — восьмилетняя девочка, тихая и серьезная, очень любящая свою маму. Майра находилась за несколько тысяч километров, в лондонской квартире Бисезы, там за ней присматривала няня. Для того чтобы здесь не свихнуться, Бисезе не были нужны игры и секс. Не свихнуться ей помогала Майра.
Кроме того, на нее оказывало влияние и понимание важности миссии ООН.
В две тысячи тридцать седьмом году область границы между Пакистаном и Афганистаном была центром международной напряженности, как и на протяжении многих веков в прошлом. Во‑первых, эта местность являлась очагом непрекращающегося мирового противостояния между христианством и исламом. К радости всех, кроме горячих голов и агитаторов с обеих сторон, окончательная «война цивилизаций» так и не разразилась. Но все‑таки в такой области, где войска, состоящие в большинстве своем из христиан, осуществляли полицейский надзор на территории, заселенной в основном мусульманами, всегда находился кто‑то, готовый призвать людей или к крестовому походу, или к джихаду.
Имела место и вражда не на жизнь, а на смерть между местными жителями. Противостояние между Индией и Пакистаном не было ликвидировано за счет войны 2020 года, закончившейся ядерной бомбардировкой и разрушением города Лахор, несмотря на то что противоборствующие стороны вместе со своими иностранными союзниками отступили от той грани, за которой могли последовать еще более серьезные катастрофы. А помимо этого непростого конфликта, конечно, существовали еще страсти, надежды и права местных народов. Гордые пуштуны, хотя и были теперь вовлечены в цивилизованное устройство мира, продолжали придерживаться своих древних традиций и были готовы защищать родину до последней капли крови.
А кроме этих застарелых противоречий, была еще нефть, из‑за которой к этой неспокойной области притягивало весь остальной мир. Несмотря на поистине потрясающие долгосрочные возможности холодного ядерного синтеза, самой многообещающей из новых технологий, ее промышленная практичность пока не была доказана, и мировые запасы насыщенных углеводородов сжигались почти сразу после того, как их добывали из‑под земли. И вот там, где некогда из‑за богатств Индии встали лицом к лицу Британская империя и царская Россия, теперь образовалось плотное, взаимозависимое противостояние Соединенных Штатов, Китая, Африканского Содружества и Евразийского Союза.
Миссия ООН состояла в том, чтобы сохранять в регионе мир за счет надзора и осуществления полицейских акций. Поговаривали, что больше ни одна территория на Земле не подвергается столь тщательному наблюдению. Миротворческая миссия была несовершенным, неловким режимом. Бисеза порой думала о том, что деятельность войск ООН в этих местах создает столько же напряженности и противодействия, сколько ликвидирует. Но до некоторой степени присутствие миротворцев себя оправдывало, и это происходило уже не первый десяток лет. Наверное, это было самым лучшим, на что оказались способны обычные люди и запутанные, имевшие массу изъянов, но при этом долговечные ооновские нормы — этот международный «кнут».
Все на «Клавиусе» понимали важность своей работы. Но мало что на свете так скучно для молодого солдата, как миротворчество.
Вдруг вертолет начал подпрыгивать в воздухе. У Бисезы часто забилось сердце. Возможно, полет окажется не таким уж ординарным и занудным.

Вертолет продолжал лететь по кругу, а Кейси с Абдыкадыром, невзирая на турбулентность, работали, непрерывно переговариваясь. Абдыкадыр попытался связаться с базой.
— Альфа четыре‑три, это Примо пять‑один. Альфа четыре‑три...
Кейси ругался на чем свет стоит, бормотал что‑то насчет потери связи со спутником. Бисеза догадалась, что он перешел на ручное управление и теперь сам вел вертолет через зону неожиданной турбулентности.
— Ох, — жалобно проговорил телефон Бисезы. Она поднесла его к самому лицу.
— Что с тобой?
— Я потерял сигнал. — На дисплее появились параметры диагностики. — Такого со мной раньше не случалось. Ощущение... странное.
Абдыкадыр оглянулся и посмотрел на нее.
— У нас связь тоже накрылась. Не отвечает сеть центра управления.
Бисеза с опозданием проверила собственное оборудование. Она тоже потеряла связь со своим командным центром, как с более высокими уровнями, так и с менее высокими.
— Похоже, сеть разведки тоже отказала.
— Значит, — резюмировал Абдыкадыр, — не работает ни военная, ни гражданская сеть.
— А чем это может быть вызвано? Грозой? Атмосферное электричество?
Кейси проворчал:
— Эти ослы из метеослужбы ничего такого не предсказывали. Как бы то ни было, мне случалось летать в грозу, и никогда ничего подобного не случалось.
— Тогда что же это такое?
Пару секунд они оба молчали. В конце концов, это была территория, где когда‑то люди, обуреваемые злобой, применили ядерное оружие, и эпицентр того взрыва находился всего в двухстах километрах отсюда. При том, что отказала связь и ниоткуда налетел ветер, трудно было не заподозрить худшее.
— Как минимум, — сказал Абдыкадыр, — это могут быть помехи.
— Ой, — настойчиво проговорил телефон. Бисеза встревоженно прижала телефон к груди. Он у нее был с детства — стандартная модель ООН. Тогда такие бесплатно раздавали каждому двенадцатилетнему подростку на планете. Трещавшая по швам древняя организация предприняла самую значительную попытку того времени объединить мир за счет средств связи. Большинство людей эти немодные правительственные игрушки попросту выкидывали, а Бисеза хорошо поняла причину этого подарка, сберегла его и заботливо хранила. Она ничего не могла с собой поделать — относилась к телефону как к другу.
— Не переживай, — сказала она ему. — Моя мама мне рассказывала, что когда она была молодая, у мобильников то и дело пропадал сигнал.
— Тебе хорошо говорить, — отозвался телефон. — А лоботомию* сделали мне. 
Абдыкадыр скривился.
— И как только вы это терпите? Я всегда отключаю функцию эмоциональной чувствительности. Ужасно раздражает.
Бисеза пожала плечами.
— Понимаю. Но тем самым вы лишаете себя половины диагностических функций.
— И теряете преданного друга, — добавил телефон. Абдыкадыр фыркнул.
— Только не надо горько сожалеть об этом. «Умные» телефоны — совсем как католические мамаши. Ходячие угрызения совести.
Машину опять тряхнуло и подбросило. «Пташка» полетела над голой землей в сторону от деревни.
— Бреющий полет отменяется, — прокричал Кейси. — Жутко трудно держаться на малой высоте!
Абдыкадыр злорадно ухмыльнулся.
— Приятно осознавать, что мы изучаем крайние возможности твоего профессионализма, Кейси.
— Засунь эти возможности себе в задницу, — прорычал Кейси. — Ветер дует откуда хочет. А еще посмотри на изменения скорости полета. Эй! Это еще что такое?!
И он указал на землю.
Бисеза наклонилась вперед и присмотрелась. Мощный вихрь, созданный винтами вертолета, разметал в стороны ветви редких кустиков, и стала видна фигурка человека в яме. Человек что‑то держал... Длинная черная труба... Оружие. 
Все одновременно вскрикнули.
И тут солнце метнулось в сторону, словно пятно от луча фонарика, и отвлекло Бисезу.

Вертолет перестал кружить и направился прямо к нему, немного опустив вниз свою морду‑пузырь и задрав хвост. Моаллим осклабился и крепче обнял трубу гранатомета. Он вдруг почувствовал, как бешено колотится сердце, какими скользкими стали пальцы от пота. Пыль попадала в глаза, приходилось часто моргать. Ему предстояло самое важное дело в жизни. Если он собьет вертолет, он сразу станет героем, все будут прославлять его — и бойцы, и мать. А еще была одна девушка... Об этом сейчас думать не надо было, пока он еще не совершил свой подвиг.
Но вот он разглядел людей внутри уродливого пузыря — кокпита вертолета. И ему вдруг стало не по себе. Неужели он вправду собрался убить людей — прикончить так, как прихлопывают тараканов?
Вертолет приблизился к укрытию Моаллима. Мощный вихрь, поднимаемый винтами машины, разметал ветки над ямой. Все сомнения отпали. Он не должен был медлить, иначе его убьют до того, как он успеет исполнить свой долг.
Хохоча, он выпустил гранату.

Абдыкадыр прокричал:
— Гранатомет! РПГ!
Кейси налег грудью на ручку управления. Бисеза увидела вспышку и дымный хвост, потянувшийся по воздуху к вертолету.
Машину встряхнуло так, будто вертолет наткнулся на невидимую преграду типа «лежачего полицейского». Неожиданно кабина наполнилась свистом и ревом: в пробоину хлынул ветер.
— Черт! — выругался Кейси. — Оторвало кусок от хвостового винта!
Бисеза оглянулась назад и увидела искореженный металл и легкую дымку в том месте, где из поврежденной трубы вытекало масло. Сам винт продолжал вращаться, и вертолет держался в воздухе. Но в это мгновение все изменилось. Из‑за воя пронизывающего ветра Бисеза почувствовала себя беспомощной и страшно уязвимой.
Кейси сообщил:
— Все в норме, кроме давления масла. И еще мы потеряли часть коробки передач.
— Можно еще немного пролететь без масла, — сказал Абдыкадыр.
— Так написано в инструкциях. Но если мы хотим вернуться на базу, нам нашу птичку надо развернуть.
Кейси на пробу подал ручку в сторону, словно хотел проверить, послушается ли управления раненая машина. «Пташка» задрожала и задрала нос.
— Объясните мне, что происходит, — негромко проговорила Бисеза.
— В нас выстрелили из гранатомета, — ответил Абдыкадыр. — Бисеза, ну вы же ходили на инструктажи. Тут каждый день проходит под девизом «Ухлопай америкашку!».
— Я не про гранатомет. Я про это. 
Она указала на запад, на заходящее солнце.
— Солнце как солнце, ничего особенного, — сказал Кейси. Ему явно трудно было сосредоточиться на чем‑то за пределами кокпита. Но вот и до него дошло. — Ой!
Когда они вылетели с базы, а это было всего‑то минут тридцать назад, солнце стояло высоко. И вот теперь...
— Скажите мне, что я продрых шесть часов, — попросил Кейси. — Скажите мне, что я вижу сон.
Телефон Бисезы пожаловался:
— Я по‑прежнему не ловлю сигнал. И мне страшно. Бисеза невесело рассмеялась.
— Ты покрепче меня будешь, маленький поганец. Она расстегнула «молнию» комбинезона и убрала телефон во внутренний карман.
— Ничего не получится, конечно, но попытка не пытка...
Кейси попробовал сделать разворот. Двигатель дико взвыл.

Труба вдруг так сильно разогрелась, что кожу обдало жаром, а голову окутало горячим дымом. Моаллим закашлялся. Но он услышал свист полетевшей по воздуху ракеты. Когда ракета взорвалась, во все стороны разлетелась шрапнель и осколки металла. Моаллим пригнулся и спрятал лицо.
А когда он поднял голову, то увидел, что вертолет улетел от деревни, но за его хвостом тянется шлейф черного дыма.
Моаллим выпрямился во весь рост и громко заорал. Он утер грязь с лица и ударил по воздуху кулаком. Он обернулся и посмотрел на восток — в ту сторону, где стояла деревня. Наверняка люди видели, как он выстрелил, видели, как он подбил вертолет. Теперь небось все бегут ему навстречу.
Но никто почему‑то не бежал, даже его мать. Он даже не видел саму деревню, хотя находился меньше чем в ста метрах от ее западной окраины, и уж точно должен был разглядеть и ржавые крыши, и покосившиеся стены домов, и детей, бегающих по улочкам, и коз. Теперь все это исчезло, и до самого горизонта простиралась каменистая равнина, а деревня была стерта с лица земли. Моаллим остался один‑одинешенек со своей жалкой ямой, остывающим после выстрела гранатометом и широким шлейфом дыма, тающим у него над головой.
Один‑одинешенек на громадной равнине.
Где‑то зарычал какой‑то зверь. Рычание было негромким, похожим на шум мотора. Дрожа от страха, Моаллим опустился в яму и спрятался.

Для поврежденного винта поворот оказался слишком сильным испытанием. Обшивка кабины дрожала, слышался пронзительный свист — это отчаянно пытались работать высохшие трубки подачи масла.
«Прошло не больше минуты после попадания ракеты», — подумала Бисеза.
— Нужно посадить машину, — выпалил Абдыкадыр.
— Ясное дело, — отозвался Кейси. — Вот только где? Абди, в этих краях даже милые старушки разгуливают со здоровенными ножиками и готовы отрезать тебе яйца.
Бисеза указала в сторону.
— Что это такое? — Это была постройка из камня и глины, она стояла километрах в двух от того места, где они находились. Разглядеть здание получше мешало странно сместившееся солнце. — Похоже на крепость.
— Что‑то не наше, — проговорил Абдыкадыр.
Вертолет пролетал над людьми. Они разбегались в стороны, некоторые из них были в ярко‑красных куртках. Бисеза видела, что у многих от страха или удивления широко раскрыты рты.
— Вы у нас профи, эксперт по делам разведки, — бросил Кейси Бисезе через плечо. — Кто это, черт подери?
— Честное слово, понятия не имею, — пробормотала Бисеза.
Послышался удручающе громкий хлопок. «Пташка» накренилась вперед, ее завертело. Весь комплекс хвостового винта отсоединился, и, лишившись его веса, корпус вертолета наклонился вперед и вертелся вокруг оси главного винта. Кейси изо всех сил давил на педали, но верчение не прекращалось, машину вращало все быстрее и быстрее, и в конце концов Бисезу прижало к стенке кокпита, и желтая земля и белесо‑голубое небо у нее перед глазами слились.

Что‑то поднялось над невысоким холмом. Джош увидел вертящийся в воздухе металл, увидел лопасти, похожие на мечи, которыми размахивает невидимый дервиш. Ниже располагался стеклянный пузырь, а под ним — что‑то вроде поручней или рельсов. Это была машина — вертящаяся, клацающая, вздымающая пыль машина. Он таких никогда не видел. И она продолжала подниматься, и вскоре ее нижние поручни уже находились высоко над землей, в десяти или в двадцати футах. Из хвоста машины валил черный дым.
— Мамочки мои! — вырвалось у Редди. — Я был прав. Это русские! Русские, чтоб они были прокляты!
Летучая машина вдруг резко понеслась к земле.
— Пошли! — крикнул Джош на бегу.

Кейси и Абдыкадыр орудовали рычажками включения главного двигателя, пытаясь совладать с центробежной силой. Они выключили мотор — и вращение вертолета неожиданно замедлилось. Но с выключенным двигателем «Пташка» начала падать.
Земля рванулась к Бисезе. Обломки камней, чахлые кустики — все это стало видно в неприятных подробностях. На землю ложились длинные закатные тени. Она гадала, какой клочок этой несимпатичной земли станет ее могилой. Но пилоты что‑то сделали правильно. В последнее мгновение машина подняла нос и почти выровнялась. Бисеза понимала, как это важно. Это означало, что самого страшного можно избежать.
Последним, что она увидела, был мужчина, бегущий к несчастной «Пташке» с каким‑то ружьем.
Вертолет рухнул на землю.

5
«СОЮЗ»

Для Николая Разрыв прошел почти незамеченным. Он начался с постепенной потери сигнала. Изображение на мониторах сначала исказилось, потом пропал звук и появились полосы помех.
Настало время, когда грузовой корабль «Союз» должен был отстыковаться от орбитальной космической станции. Космонавты в последний раз пожали друг другу руки, уже закрылись тяжелые двойные люки, и хотя «Союз» пока оставался физически соединенным со станцией, Коля уже покинул орбитальную лачугу, где провел три месяца. Теперь оставался только короткий полет домой — всего четыреста километров по воздуху до поверхности Земли.
Полностью Колю звали Николай Константинович Криволапов. Ему был сорок один год, и эта экспедиция на Международную космическую станцию стала для него четвертой по счету.
Коля, Муса и Сейбл — экипаж грузового корабля — перебирались по жилому отсеку «Союза» к посадочному модулю. В своих толстых оранжевых скафандрах они выглядели неуклюже, их карманы были набиты сувенирами, которые они хотели утаить от группы, обеспечивавшей их встречу на Земле. Жилой отсек во время должен был отсоединиться и сгореть в плотных слоях атмосферы, поэтому тут было полным‑полно всякого хлама, убранного с МКС. Органические отходы, изношенное нижнее белье. Сейбл Джонс, единственная женщина‑американка в составе экипажа, продвигалась вперед первой и громко жаловалась на грубоватом английском уроженки южных штатов:
— Проклятье! А это что такое, а? Казацкие обмотки?
Муса, командир «Союза», молча посмотрел на Колю.
Спускаемый модуль представлял собой тесную кабину, внутри которой помещались только три кресла для космонавтов. Сейбл прошла солидную подготовку во всем, что касалось работы на корабле, но на обратном пути на Землю она стала почти что пассажиркой. Поэтому в кабину она забралась первой и уселась в правое кресло. За ней последовал Николай и сел в левое кресло. Во время спуска он должен был взять на себя обязанности бортинженера, и ему отводилось соответствующее место. Кабина была настолько маленькая, что, пробираясь к дальней стенке, Коля задел ноги Сейбл, и она недовольно зыркнула на него.
Но вот в кабину оранжевой ракетой влетел Муса со шлемом под мышкой. Муса и без скафандра отличался солидными габаритами, а уж в скафандре — и подавно. Кресла стояли впритирку, и космонавты поневоле сидели так, что их голени соприкасались. Муса не слишком ловко принялся пристегиваться и при этом толкал Колю и Сейбл.
Реакция Сейбл оказалась предсказуемой.
— Где ее делали, эту хрень? На тракторном заводе? Муса словно бы только и ждал этого мгновения.
— Сейбл, я целых три месяца слушал, как ты шлепаешь губами, и поскольку там ты была командиром, я поделать ничего не мог. Но на «Союзе» командую я, Муса Кироманович Иванов. И до тех пор, пока не откроется люк, пока нас не вытащит отсюда встречающая команда, вы, мэм, будете помал... Лучше я по‑английски скажу: Shut the fuck up!*
Сейбл процедила сквозь зубы:
— Ты за это заплатишь, Муса!
Муса только ухмыльнулся и отвернулся от нее.
В спускаемом модуле находилось много разной аппаратуры, в том числе главный пульт управления кораблем, а также устройства, необходимые для возвращения на Землю: парашюты, надувные плоты, аварийные пайки, все необходимое для выживания. Стенки кабины покрывал специальный амортизирующий пластик. Кое‑где к стенкам были прикреплены капсулы с материалами, взятыми с МКС, — пробы крови и кала космонавтов, образцы выращенных на станции растений: зеленого горошка и фруктовых деревьев, которые Николай выращивал там самолично. Из‑за всего этого пространства для людей было еще меньше.
Но посреди всей этой тесноты свободными оставались окошки‑иллюминаторы — справа и слева, с той стороны, где сидел Коля. За иллюминатором он видел черноту космоса, ломтик ярко‑голубой Земли, разные конструкции и покрытые вмятинами от мелких метеоритов стенки обшивки орбитальной станции, ярко освещенной Солнцем. «Союз», все еще пристыкованный к станции, повторял медленное вращение грандиозной МКС. На лицо Коли ложились тени.
Муса, выполняя протокол проверки систем перед отстыковкой, провел переговоры с центром управления полетом и экипажем МКС. Николаю делать было почти нечего: самым главным занятием для него стала проверка герметичности скафандра. Это был русский корабль, и в отличие от инженерной традиции американцев, делавших акцент на пилотировании, здесь большинство систем действовало автоматически. Сейбл, нажимая на разные кнопки и клавиши, продолжала ворчать, поскольку кнопки и клавиши располагались так, что к ним нужно было тянуться и наклоняться. С некоторыми космонавты научились обходиться с помощью деревянной палочки. Но Коля почему‑то гордился старомодным, утилитарным дизайном корабля.
«Союз» походил на зеленую перечницу, из цилиндрического корпуса которой торчали кружевные крылья солнечных батарей. Из иллюминаторов космической станции «Союз» выглядел некрасивым насекомым: в сравнении с новенькими американскими космопланами он и вправду был громоздок и неуклюж. Однако «Союз» был кораблем весьма почтенным. Он родился во времена «холодной войны» и на самом деле предназначался для полета на Луну. Удивительно, но «Союзы» летали вдвое дольше, чем Коля жил на свете. Конечно, теперь, в две тысячи тридцать седьмом, люди обосновались на Луне, и на этот раз среди них были русские! Но в таких экзотических путешествиях для «Союза» места не находилось. Эти верные трудяги сновали челноками от МКС на Землю и обратно. Научный потенциал МКС был давным‑давно перекрыт лунными программами, а технический — экспедициями на Марс, и все‑таки МКС оставалась на орбите, где ее поддерживали политическая инерция и гордость.
Наконец наступил момент отстыковки. Несколько негромких звуков — стуки и звяканья, едва заметный толчок... и легкая горечь на сердце. В тот день «Союз», как независимый космический корабль, имел позывной «Стерео», и Коля слегка отвлекся, услышав, как Муса негромко переговаривается с Землей:
— «Стерео‑один», на связи «Стерео‑один»...
До начала спуска по программе оставалось еще три часа, а сейчас экипаж занялся осмотром МКС снаружи.
Муса активировал программу бортового компьютера, и «Союз», включив двигатели, начал облетать станцию. При каждом включении дюз раздавался такой звук, словно кто‑то шарахнул по обшивке кувалдой. Коля видел, как из небольших отверстий вылетают продукты сгорания — фонтаны кристаллов, вычерчивающие в пространстве геометрически безупречные линии. Земля и МКС исполняли медленный танец. Но у Николая было мало времени, чтобы насладиться этим зрелищем; они с Сейбл, сидя около иллюминаторов, фотографировали станцию вручную, дополняя тем самым работу автоматических фотокамер, установленных на наружной обшивке «Союза». Делать это было непросто, поскольку очень мешали толстенные перчатки.
При каждом маневре «Союз» все больше удалялся от станции. Наконец радиосвязь на линии видимости начала ослабевать, на прощание экипаж МКС завел команде «Союза» запись музыки. Вальс Штрауса еле слышно пробивался через шипение и щелчки разрядов статики, и Колю охватила грусть. Он успел полюбить станцию, научился ощущать едва заметное вращение грандиозного «ковчега»и вибрацию при перемене позиции солнечных батарей, изучил все потрескивания и звоны сложной системы вентиляции. Проведя столько времени на борту, он испытывал к станции более глубокие чувства, чем к любому из домов, в которых ему довелось жить. В конце концов, какой еще на свете дом каждую минуту заботится о твоей жизни и сберегает ее?
Музыка смолкла.
Муса нахмурился.
— «Стерео‑один», на связи «Стерео‑один». Земля, я «Стерео‑один». Ответьте, я — «Стерео‑один»...
Сейбл проговорила:
— Эй, Ник. Ты станцию видишь? Она должна была уже появиться с моей стороны.
— Не вижу, — ответил Коля, выглянув в иллюминатор.
Станция исчезла.
— Может быть, она ушла в тень? — предположила Сейбл.
— Не думаю. — На самом деле «Союз» опережал МКС в приближении к тени Земли. — Все равно мы должны были бы видеть ее огни.
Николаю стало здорово не по себе. Муса сердито буркнул:
— Вы можете хоть немного помолчать? Мы потеряли связь с Землей. — Он нервно нажимал на клавиши. — Я уже и тест‑диагностику запустил, программу дублирования включил. «Стерео‑один», это «Стерео‑один»...
Сейбл зажмурилась.
— Опять ваши картофелеводы облажались...
— Заткнись, — угрожающе посоветовал ей Муса и упорно продолжал вызывать Землю.
Коля и Сейбл притихли.
Из‑за медленного вращения корабля перед Николаем наконец предстал целиком грандиозный лик планеты. Они пролетали над Индией в сторону заката; от горных хребтов на севере полуострова тянулись длинные тени. Но на поверхности Земли происходили странные изменения. Она подернулась бликами — так играет солнце на дне неспокойного озера.

6
ВСТРЕЧА

Джош и Редди подбежали к рухнувшей на землю машине вместе с первой группой солдат. Рядовые с винтовками опасливо ходили вокруг диковинного агрегата, раскрыв от удивления рты и вытаращив глаза. Никто ничего подобного раньше не видел.
Внутри большой кабины из гнутого стекла находились три человека: двое мужчин на передних сиденьях и женщина на заднем. Подняв руки над головой, они наблюдали за кружащими около них солдатами. Потом осторожно сняли ярко‑голубые каски. Женщина и один из мужчин, похоже, были индусами, а второй мужчина был белокожий. Джош заметил, как он кривился от боли.
Учитывая, с какой силой машина ударилась о землю, приходилось только удивляться тому, что она почти не пострадала — но еще больше изумляло то, что она могла летать по воздуху. Стеклянная оболочка, занимавшая большую часть корпуса спереди, кое‑где треснула, но не разбилась, а вращающиеся лезвия все еще держались на ступице — они не сложились, не отвалились. А вот хвостовая часть была обрублена, и внутри нее виднелись разные трубы — потолще и потоньше. Слышалось шипение — похоже, из‑под сорванной прокладки вытекал газ. На каменистую почву капало сильно пахнущее масло. Явно эта механическая птица больше не могла взлететь.
Джош прошептал Редди:
— Что‑то мне не знакомы эти голубые каски. Какая это армия? Русская?
— Может быть. Но ты погляди, у того, который ранен, на каске нарисован звездно‑полосатый флаг!
Вдруг кто‑то из солдат щелкнул затвором винтовки.
— Не стреляйте! Не стреляйте! — прокричала женщина. Она наклонилась и попыталась заслонить собой раненого пилота.
Солдат, в котором Джош признал Бэтсона, парня из Ньюкасла, одного из самых уравновешенных рядовых, целился женщине в голову. Он крикнул:
— Говоришь по‑английски?
— Я англичанка.
Бэтсон вздернул брови, но опасливо проговорил:
— Тогда скажи своему приятелю, пусть держит руки так, чтоб я их видел. Jildi!
Женщина умоляюще проговорила:
— Сделай, как он говорит, Кейси. Пусть это антикварное ружье, но оно заряжено.
Пилот по имени Кейси неохотно повиновался и вытащил левую руку из‑под приборной панели. В руке он что‑то держал.
Бэтсон сделал шаг к машине.
— Это оружие? Отдай его мне. Быстро.
Кейси пошевелился, сморщился от боли и, по всей вероятности, решил, что лучше помалкивать и слушаться. Он протянул свое оружие Бэтсону, развернув его рукояткой вперед.
— Вам случалось видеть такие? Мы их «хлопушками» называем. МР‑93, девятимиллиметровый пистолет‑автомат. Производство Германии...
— Германии! — прошипел Редди. — Я так и знал.
— Осторожнее, а не то ты себе голову отстрелишь, — посоветовал Бэтсону Кейси. Акцент у него был несомненно американский, но Джошу показался грубоватым, как у обитателя нью‑йоркских трущоб. Женщина говорила вполне по‑британски, но с незнакомой, какой‑то однообразной интонацией.
Женщина снова наклонилась к Кейси.
— У тебя, наверное, сломана берцовая кость, — сказала она. — Ее размозжило под сиденьем. На твоем месте я бы подала в суд на производителя.
— Шли бы вы в задницу, ваше величество, — процедил Кейси сквозь сжатые зубы.
Женщина спросила:
— Можно мне выйти?
Бэтсон кивнул. Он положил блестящий, удивительный и непонятный «пистолет‑автомат» на землю, сделал шаг назад и поманил женщину к себе. На взгляд Джоша, Бэтсон вел себя правильно: он держал троих интервентов под прицелом и то и дело переговаривался с товарищами, дабы удостовериться, что все пути к отходу для чужаков отрезаны.
Женщина не без труда выбралась с заднего сиденья. Наконец она встала на каменистую землю. Второй пилот, индус, тоже вылез из кабины. Цвет кожи, как у сипая, но при этом — блондин со светло‑голубыми глазами. Одежда у всех членов экипажа машины была такая громоздкая, что об их телосложении можно было только догадываться. Вдобавок их лица покрывало что‑то вроде проволочной сетки.
— Н‑да, могло быть и хуже, — проговорила женщина. — Не думала, что уйду от этой развалюхи на своих ногах.
Второй мужчина ответил ей:
— Ну, Кейси‑то, похоже, не уйдет. Но эти пташки способны выдержать очень жесткие посадки. Посмотрите: приборный кожух сморщился и значительно смягчил удар. Кресла пилотов тоже оборудованы амортизаторами, как и ваше сиденье. Наверное, когда «Пташку» вертело, кресло Кейси накренилось влево, и из‑за этого его ногу прижало... Ему просто не повезло...
Тут вмешался Бэтсон.
— Хватит болтать. Кто у вас главный? Женщина взглянула на своих спутников и пожала плечами.
— По званию — я. Это — старший уоррент‑офицер Абдыкадыр Омар, а в кабине вертолета находится старший уоррент‑офицер Кейси Отик. Я — лейтенант Бисеза Датт. Британская армия, по заданию специальных сил Организации Объединенных Наций...
Редди расхохотался:
— Клянусь Аллахом! Лейтенант британской армии! Она лейтенант! Да еще и babu!
Бисеза Датт обернулась и гневно посмотрела на него. К чести Редди, он покраснел, и этого не скрыла его «лахорская болячка». Джош знал, что babu — презрительное англо‑индийское прозвище для образованных индусов, стремящихся занять важные посты в администрации доминиона.
Бисеза заявила:
— Нужно вытащить Кейси оттуда. У вас есть врачи?
«Она ведет себя вызывающе, с позиции силы, — подумал Джош. — И это здорово, если учесть, какую они пережили аварию и что сейчас их держат под прицелом сразу несколько человек».
И все же он почувствовал, что женщина испытывает потаенный страх.
Бэтсон обернулся к остальным рядовым.
— Макнайт, сбегайте, позовите капитана Гроува.
— Есть!
Мускулистый коротышка развернулся и припустил босиком по каменистой равнине. Редди поддел Джоша локтем.
— Джошуа, давай! Нам нельзя оставаться в стороне! — Он бросился к женщине. — Мэм, пожалуйста, позвольте нам помочь.
Бисеза изучающе уставилась на Редди. Широкий лоб, покрытый коркой спекшейся пыли, кустистые брови, дерзкие усы. Она была выше его ростом и смотрела на него, как показалось Джошу, с пренебрежением, но при этом как бы немного озадаченно, словно его лицо ей было смутно знакомо.
— Вы? — спросила она. — Вы готовы прийти на помощь какой‑то простой babu?
Джош шагнул вперед, стараясь изобразить самую очаровательную улыбку, на какую только был способен.
— Вы не должны обижаться на Редди, мэм. Экспатрианты — люди не без странностей, а солдаты держат вас на мушке. Давайте займемся делом.
И он устремился к машине, которую женщина назвала «вертолетом», и закатал рукава.
Абдыкадыр жестом подозвал Редди и Джоша.
— Помогите мне приподнять и вытащить его. — Абдыкадыр подвел руку под правое плечо Кейси, Редди взял его под спину, а Джош осторожно просунул руки под ноги пилота. Абдыкадыр свободной рукой извлек откуда‑то одеяло и бросил его на землю. Абдыкадыр взял на себя руководство: — Раз, два, три — подняли!
Кейси вскрикнул, когда его оторвали от кресла и в тот миг, когда его раненая нога задела за край обшивки «вертолета». Но через несколько секунд Кейси уже лежал на боку на одеяле.
Тяжело дыша, Джош изучающе посмотрел на Абдыкадыра. Крупный мужчина, а в странной громоздкой форме он казался еще внушительнее. Эти удивительные голубые глаза...
— Вы — индус?
— Афганец, — спокойно отозвался Абдыкадыр, глядя в изумленные глаза Джоша. — А точнее — пуштун. Насколько я понимаю, в вашей армии пуштунов не слишком много.
— Не слишком, — согласился Джош. — Но, с другой стороны, это не моя армия.
Абдыкадыр больше ничего не сказал, но у Джоша возникло такое впечатление, что этот человек то ли знает больше остальных об этом странном происшествии, то ли хотя бы догадывается, в чем тут дело.
Подбежал запыхавшийся рядовой Макнайт и сказал Бисезе и Абдыкадыру:
— Капитан Гроув желает видеть вас и вас в своем кабинете.
Бэтсон кивнул:
— Шагом марш!
— Нет, — простонал Кейси, лежавший на одеяле. — Не уходите от машины. Ты знаешь устав, Абди. Надо стереть треклятую память. Мы не знаем, кто такие эти люди...
— У этих людей, — угрожающе заметил Бэтсон, — здоровенные ружья, нацеленные на вас. Choop и chel.
Бисезу и Абдыкадыра, похоже, смутила эта смесь крутой шахтерской ругани с пограничным жаргоном, однако не надо было долго гадать, что имеет в виду солдат: «Заткнитесь и топайте».
— Не думаю, что сейчас у нас есть выбор, Кейси, — сказала Бисеза.
— А ты, приятель, — оповестил Кейси Бэтсон, — отправишься в лазарет.
Джош заметил, что эта перспектива Кейси не порадовала.
Бисеза сказала Кейси на прощание:
— Мы придем тебя навестить, как только сможем.
— Ага, — подтвердил Абдыкадыр. — А ты смотри, чтобы тебе кое‑что не отпилили.
— Ха‑ха, — проворчал Кейси и добавил: — Скотина. — Редди пробормотал:
— Похоже, солдафонский юмор у всех одинаковый, откуда бы они ни явились.
Джош и Редди хотели пойти с Макнайтом, Бисезой и Абдыкадыром, однако Бэтсон вежливо, но решительно не пустил их.

7
КАПИТАН ГРОУВ

Бисезу и Абдыкадыра привели в ту самую крепость, которую они видели с воздуха. Это оказалось здание в форме коробки, окруженное прочными каменными стенами, с круглой сторожевой башней на каждом углу. Солидная база, и явно здесь поддерживался порядок.
— Но ее нет ни на одной из тех карт, которые я видела, — встревожено проговорила Бисеза.
Абдыкадыр не отозвался.
Стены охраняли солдаты в красных мундирах и в форме цвета хаки. Некоторые из них были, как ни странно, в килтах. Почти все — невысокого роста, худые, с плохими зубами и кожными инфекциями, одежда у всех выношенная, кое‑как залатанная. И местные уроженцы, и белокожие солдаты смотрели на Бисезу и Абдыкадыра с неприкрытым любопытством, а на Бисезу, вдобавок, еще и с явно выраженным сексуальным интересом.
— Тут нет женщин, — негромко произнес Абдыкадыр. — Но вы не бойтесь.
— Я не боюсь.
«Слишком много со мной всего уже случилось сегодня, — думала она, — чтобы я позволила себе испугаться кучки скалящихся солдафонов в дырявых тропических шлемах и килтах».
Но у нее действительно неприятно сосало под ложечкой — женщине во все времена было опасно попадать в плен.
Тяжелые створки ворот были распахнуты, в них проезжали повозки, запряженные мулами. Еще пара мулов тащила на своих спинах что‑то наподобие разобранного артиллерийского орудия. Мулов вели под уздцы солдаты‑индусы. Бисеза услышала, что белые называют их сипаями.
Внутри форта царила атмосфера шумной, но упорядоченной деятельности. Но Бисезу гораздо больше изумило не то, что она увидела, а то, что тут отсутствовало, — хоть какой‑нибудь автомобиль, радиоантенна, спутниковая «тарелка».
Их провели в главное здание, а там — в помещение типа приемной. Тут Макнайт сурово распорядился:
— Раздевайтесь.
И объяснил, что старший сержант, его командир, ни за что на свете не пропустит их в святая святых капитана, для начала не удостоверившись, не прячут ли они чего‑нибудь под своими громоздкими костюмами.
Бисеза натянуто усмехнулась.
— А я так думаю, вам просто до смерти охота полюбоваться на мою задницу.
Наградой ей было выражение неподдельного шока на физиономии Макнайта. Она принялась расшнуровывать ботинки.
Под летным комбинезоном на ней был надет жилет со множеством карманов, где лежали бутылка с водой, карты, инфракрасные очки, пара пачек жевательной резинки, небольшая аптечка первой помощи, еще кое‑какие предметы и продукты для выживания в экстремальных условиях — и телефон, которому хватило ума помалкивать. Ставший ненужным микрофон с наушниками Бисеза убрала в наружный карман. Затем она сняла рубашку и штаны. Когда на ней и на Абдыкадыре остались только грязно‑коричневые шорты и футболки, им позволили остановиться.
Оружия у них не было, кроме штыкового ножа у Абдыкадыра, и этот нож он с некоторой неохотой отдал Макнайту. Макнайт взял инфракрасные очки и весьма озадаченно приложил их к глазам, потом открыл пластиковые коробочки с аптечкой первой помощи и внимательно просмотрел содержимое.
Затем им позволили одеться и отдали большую часть вещей — кроме ножа и (что сильно удивило Бисезу) ее жевательной резинки.
А потом, к полному изумлению Бисезы, капитан Гроув, командир гарнизона, заставил их ждать.
Они с Абдыкадыром сидели рядом в его кабинете на жесткой деревянной скамье. У двери, держа наизготовку ружье, стоял единственный часовой. В кабинете капитана чувствовалось определенное удобство и даже, пожалуй, элегантность. Чисто побеленные стены, деревянный пол, на одной стене — кашмирский ковер. В этом кабинете явно работал профессионал. На большом письменном столе лежали стопки бумаг и картонных папок, из чернильницы письменного прибора торчала перьевая ручка. Имелись тут и кое‑какие личные вещи, вроде набора мячей для поло и старинных напольных, скорбно тикающих часов. А вот электрического освещения не было, и с тускнеющим небом за единственным маленьким окном соперничали только керосиновые лампы.
Бисеза не удержалась и прошептала:
— Тут как в музее. Где компьютерные софтскрины, радио, телефоны? Ничего нет, кроме бумаги.
Абдыкадыр проговорил в ответ:
— И все‑таки с помощью бумаги они правят империей.
Бисеза непонимающе уставилась на него.
— Они? Как ты думаешь, куда мы попали?
— Это Джамруд, — ответил он без раздумий. — Крепость девятнадцатого века, построена сикхами, была опорной базой британцев.
— Ты тут бывал?
— Видел на снимках. Я изучал историю — это ведь как‑никак мои родные края. Но в книгах говорится, что крепость представляет собой развалины.
Бисеза задумчиво сдвинула брови. Это никак не желало укладываться у нее в голове.
— Ну а теперь это вовсе не развалины.
— А как они одеты? — еле слышно проговорил Абдыкадыр. — Ты заметила? Портянки, походные ремни. А оружие? Винтовки — однозарядные, заряжающиеся с казенной части, системы Мартини‑Генри* и Снайдера* Они очень‑очень давно вышли из употребления. Этой ерундой перестали пользоваться с тех пор, как британцы обосновались здесь в девятнадцатом веке, да и они вскоре перешли на «ли‑метфорды», «гатлинги» и «максимы», как только это оружие появилось.
— И когда это произошло? Абдыкадыр пожал плечами.
— Точно не скажу. Но думаю, в тысяча восемьсот девяностом или чуть позже.
— В тысяча восемьсот девяностом? 
— Ты не пробовала включить аварийную рацию?
У них обоих имелись трекинг‑маяки, вшитые в жилеты, а также миниатюрные рации. К счастью, Макнайт во время обыска их не обнаружил.
— Без толку. И телефон молчит. Нет сигнала — как и тогда, когда мы были в воздухе. — Бисеза зябко поежилась. — Никто не знает, где мы находимся и где упали. Не знают даже, живы ли мы.
Она осознавала, что пугает ее не только авария сама по себе. Сильнее пугало ощущение отсутствия контакта, отрезанности от мира, опутанного нитями связи, от мира, в который она была погружена с момента своего рождения. Для человека двадцать первого века это было особенное, сбивающее с толку чувство изоляции.
Абдыкадыр положил свою руку поверх руки Бисезы, и она была благодарна ему за это проявление человеческого участия. Он сказал:
— Скоро начнут поисково‑спасательную операцию. Упавшая на землю «Пташка» — неплохой ориентир. Правда, уже темнеет.
А она почему‑то успела забыть про это странное явление.
— А ведь еще рано, не должно бы темнеть.
— Верно. Не знаю, как ты, а я чувствую себя немного не в своей тарелке...
Тут в кабинет порывисто вошел капитан Гроув в сопровождении ординарца. Абдыкадыр и Бисеза встали. Гроув оказался мужчиной лет сорока, невысокого роста, немного полноватым, в легкой форме цвета хаки, с устало‑озабоченным лицом.
Бисеза заметила пыль на его ботинках и портянках и подумала: «Он — человек, для которого дело превыше внешнего вида».
Но вот таких огромных усов, напоминавших моржовые, Бисеза не видела ни у кого, кроме спортсменов‑борцов.
Гроув встал перед ними, подбоченившись.
— Бэтсон сообщил мне ваши имена и звания, которые вы себе приписываете. — Акцент у него был резкий, выговор до странности несовременный, как у британских офицеров в фильме про Вторую мировую. — И мне показали эту вашу машину.
Бисеза сказала:
— Мы выполняли мирную разведку. — Гроув вздернул седеющие брови.
— Я видел ваше оружие. Хороша «разведка»! Абдыкадыр пожал плечами.
— Как бы то ни было, мы говорим вам правду. — Гроув объявил:
— Предлагаю перейти к делу. Позвольте сообщить вам, что вашему товарищу оказывается самая лучшая помощь, какую мы только можем оказать.
— Благодарим вас, — сдержанно выговорила Бисеза.
— А теперь — кто вы такие и что делаете около моего форта?
Бисеза прищурилась.
— Мы не обязаны сообщать вам ничего, кроме имени, звания, серийного номера...
Она запнулась, заметив, что Гроува ее слова сильно обескуражили.
Абдыкадыр тихо проговорил:
— Не уверен, что наши военные условности тут приемлемы, Бисеза. Кроме того, у меня такое чувство... Все до того странно, что нам лучше быть откровенными друг с другом.
Он вопросительно посмотрел на Гроува. Тот резко кивнул, сел за свой письменный стол и, равнодушно махнув рукой, дал им знак сесть на скамью.
— Предположим, — сказал он, — я на минутку откажусь от самого вероятного предположения — от предположения о том, что вы шпионы России или кого‑то из ее союзников. Может быть, вы даже виновники того, что у нас разладилась связь... Как я уже сказал, давайте об этом забудем. Вы говорите, что выполняете задание британской армии. Вы здесь для поддержания мира. Я тут вроде бы для того же самого. Вот и расскажите мне, как это можно поддерживать мир, порхая по небу в этой летучей мясорубке.
Говорил он резко, но чувствовал себя явно неуверенно.
Бисеза сделала глубокий вдох и заговорила. Она вкратце описала геополитическую ситуацию: противостояние мощных сил из‑за нефти в данном регионе, сложные и напряженные отношения между жителями этого края. Гроув, похоже, кое‑что улавливал, хотя большая часть информации оставалась для него непонятной. Порой он высказывал величайшее изумление:
— Россия — союзница? Вы так сказали?.. А теперь позвольте растолковать вам, как я вижу положение дел. Мы находимся в точке конфликта, но это конфликт между Британией и Россией. Моя работа — помогать в защите границы империи и обеспечении безопасности раджи. Из того, что вы успели наговорить, я понял, что у вас не все в порядке с пуштунами. Без обид, — добавил он, глянув на Абдыкадыра.
Бисеза не в силах была это понять. Она только оторопело повторила слова капитана:
— Раджа? Империя? 
— Похоже, — сделал вывод Гроув, — мы тут ведем разные войны, лейтенант Датт.
Абдыкадыр кивнул.
— Капитан Гроув, скажите, у вас в последние несколько часов были трудности со связью?
Гроув ответил не сразу — видимо, пытался решить, что стоит, а чего не стоит говорить.
— Хорошо... да, были. Мы потеряли телеграфную связь, а примерно около полудня отказали даже гелиографы. С тех пор — ни звука, и мы до сих не знаем, что происходит. А вы?
Абдыкадыр вздохнул.
— По времени есть расхождения. Мы потеряли радиосвязь прямо перед аварией — несколько часов назад.
— Как вы сказали? Радио?.. Впрочем, ладно, — махнул рукой Гроув. — В общем, трудности у нас одинаковые — у вас с вашей летающей мельницей, а у меня в моей крепости. И как вы думаете, из‑за чего это?
Бисеза выпалила:
— Атомная война. — Об этой возможности она размышляла со времени падения вертолета. Несмотря на то, как ей было страшно, невзирая на всю странность всего, что последовало потом, она не могла выбросить эту мысль из головы. Она сказала Абдыкадыру: — Электромагнитный импульс — что же еще могло одновременно вывести из строя военные и гражданские сети связи? Странное свечение в небе — а еще погода... Этот странный ветер...
— Но мы не видели инверсионных следов самолетов, — тихо проговорил Абдыкадыр. — И между прочим, я со времени аварии ни единого следа не заметил.
— Послушайте, — раздраженно заметил Гроув, — я в толк не возьму, о чем вы бормочете.
— Я хочу сказать вот что, — принялась объяснять Бисеза. — Я боюсь, что началась ядерная война. Из‑за этого мы все пострадали. Это, в конце концов, уже случалось в данном регионе. Всего лишь семнадцать лет назад в результате ядерного удара со стороны Индии был разрушен Лахор.
Гроув вытаращил глаза.
— Разрушен, говорите?
Бисеза непонимающе нахмурила брови.
— Полностью. Вы должны об этом знать.
Гроув поднялся, подошел к двери и дал какой‑то приказ часовому. Через несколько минут в кабинет почти вбежал, тяжело дыша, порывистый молодой человек — Редди. Видимо, его вызвал Гроув. Второй гражданский, по имени Джош, помогавший Абдыкадыру вытащить Кейси из кабины вертолета, тоже протолкался в кабинет.
Гроув выразительно вздернул брови.
— Я так и думал, что вы тоже не останетесь в стороне, мистер Уайт. Но, ясное дело, вы должны делать вашу работу. Вы! — Он властно указал на Редди. — Когда вы в последний раз были в Лахоре?
Редди немного подумал.
— Три‑четыре недели назад вроде бы.
— Можете описать, как выглядел город, когда вы там находились?
Вопрос, судя по всему, озадачил Редди, но он послушно принялся отвечать:
— Старинный город, обнесенный стеной. Двести тысяч с лишним пенджабцев, несколько тысяч европейцев и полукровок. Множество могольских памятников* этот город стал центром управления провинцией и базой для военных экспедиций, предназначенных для отражения угрозы со стороны русских. Честно говоря, я не понимаю, что я должен вам сказать, сэр.
— Только одно. Лахор был разрушен? Он действительно был стерт с лица земли семнадцать лет назад?
Редди громко расхохотался.
— Вряд ли. Мой отец там работал. Он построил дом на дороге Мозанг.
Гроув сердито выпалил, глядя на Бисезу:
— Почему вы лжете?
Бисеза была готова по‑дурацки расплакаться. «Ну почему он мне не верит?»
Она посмотрела на Абдыкадыра. Тот молчал и смотрел в окошко на красное закатное солнце.
— Абди? Скажи, что я не вру. Абдыкадыр тихо сказал ей:
— Просто ты еще не поняла закономерность.
— Какую еще закономерность? — Он зажмурился.
— Я тебя ни в чем не обвиняю. Мне самому не хочется в это верить. — Он открыл глаза и обратился к Гроуву. — Капитан, понимаете, самое странное из того, что случилось сегодня, это солнце. — Он вкратце описал внезапное смещение солнца на небе. — Только что был полдень, а в следующую минуту — вечер. Словно у механизма времени шестеренки стесались.
Он устремил взгляд на напольные часы. Циферблат за потускневшим стеклом показывал, что вот‑вот пробьет семь. Абдыкадыр спросил у Гроува:
— Эти часы показывают точное время?
— Более или менее. Я завожу их каждое утро и проверяю.
Абдыкадыр взглянул на свои наручные часы.
— А у меня только пятнадцать — двадцать семь, то есть половина четвертого после полудня. Бисеза, у тебя тоже?
— Да, — посмотрев на свои часы, ответила Бисеза. Редди нахмурился. Он шагнул к Абдыкадыру и взял его за руку.
— Никогда не видел таких часов! Это уж точно не «Уотербери»! Тут не стрелки, а только цифры. И циферблата вовсе нет. А еще цифры сменяют друг друга!
— Это электронные часы, — негромко пояснил Абдыкадыр.
— А... это что значит? — И Редди назвал цифры: — Восемь, шесть, два‑нолъ‑три‑семь... 
— Это дата, — отозвался Абдыкадыр. Редди задумчиво сдвинул брови.
— Дата в двадцать первом веке?
— Да.
Редди бросился к столу капитана и стал рыться в стопке бумаг.
— Простите, капитан.
Даже суровый Гроув, похоже, исчерпал запас понимания происходящего. Он беспомощно поднял руки. Редди извлек газету.
— Она не сегодняшняя, номер вышел пару дней назад, но и он сгодится. — Он показал газету Бисезе и Абдыкадыру. Она называлась «Civil and Military Gazette and Pioneer». — Видите дату?
Номер вышел в марте тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. Последовала долгая и тягостная пауза. Молчание нарушил Гроув.
— Знаете ли, я так думаю, нам не повредит, если мы выпьем по чашке чаю.
— Нет! — Второй молодой человек в штатском, Джош Уайт, вдруг страшно разволновался. — Прошу извинить меня, сэр, но теперь все обретает смысл... Я думаю, все сходится... Да, да, сходится!
— Успокойтесь, — сурово приказал ему Гроув. — О чем это вы лопочете?
— О человекообезьяне, — ответил Уайт. — Не надо никаких чашек чаю... Мы должны показать им человекообезьяну!
Все вышли из кабинета, а потом покинули форт. Бисезу и Абдыкадыра пока сопровождала вооруженная охрана.

Метрах в ста от крепостной стены возвышался конический шатер из сетки. Вокруг стояли солдаты и лениво курили вонючие цигарки. Тощие и чумазые бритоголовые вояки встретили Абдыкадыра и Бисезу любопытными взглядами.
Бисеза сразу заметила, что под сеткой что‑то передвигается — что‑то живое, может быть — зверь. Но заходящее солнце уже коснулось линии горизонта, начали сгущаться сумерки, и видно было неважно.
По команде Уайта сетку отбросили. Бисеза ожидала, что увидит поддерживающий шест. Но поддерживал сетку серебристый шар, свободно висящий в воздухе. Никто из солдат не хотел на него смотреть. Абдыкадыр шагнул вперед, увидел свое отражение на шаре, поморщился и подвел под него ладонь. Он не обнаружил ничего, что бы держало шар в подвешенном состоянии.
— Знаете, — признался он, — в любой другой день эта штука показалась бы мне необычной.
Бисеза не отрывала взгляд от диковинного шара, от собственного искаженного отражения на его поверхности.
«Это — ключ к разгадке», — подумала она.
Ее словно озарило.
Джош прикоснулся к ее руке.
— Бисеза, вам нехорошо?
Его акцент вывел Бисезу из раздумий. Он показался ей бостонским, похожим на выговор Джона Кеннеди. Взгляд Джоша выражал искреннюю заботу. Бисеза невесело рассмеялась:
— Да нет, в сложившихся обстоятельствах могло быть и хуже.
— Вы кое‑чего не замечаете.
Он имел в виду животных на земле, под шаром. Бисеза попыталась присмотреться получше.
Сначала ей показалось, что это шимпанзе, но только странные — стройные, почти изящные. Одна обезьяна была маленькая, вторая — побольше, и большая держала маленькую на руках. По знаку Гроува двое солдат подошли к обезьяне и отняли у нее малыша, а мать схватили за запястья и лодыжки и прижали к земле. Животное брыкалось и злобно брызгало слюной.
«Шимпанзе» оказалась двуногой.
— Господи всевышний, — прошептала Бисеза. — Вы думаете, это австралопитек?
— Вылитая Люси*. Но питеки вымерли... Миллион лет назад?
— Возможно, какой‑то горстке удалось выжить где‑то в глуши — может быть, в горах...
Абдыкадыр посмотрел на Бисезу. Его глаза уподобились колодцам, наполненным тьмой.
— Ты сама в это не веришь.
— Нет, не верю.
— Видите? — взволнованно воскликнул Уайт. — Видите человекообезьяну? Что это такое, как не еще один... временной сдвиг? 
Бисеза сделала шаг вперед и вгляделась в затравленные глаза человекообезьяны‑матери. Той отчаянно хотелось вернуть себе ребенка.
— Интересно, о чем она думает. Абдыкадыр проворчал:
— Ну все, пошло‑поехало...

8
НА ОРБИТЕ

Истекло несколько часов безуспешных попыток вызвать на связь Землю. Муса откинулся на спинку кресла.
Трое космонавтов лежали рядышком, похожие в своих скафандрах на огромных оранжевых жуков. Теперь теснота посадочной капсулы «Союза» и их близость друг к другу перестала угнетать, она, наоборот, успокаивала.
— Ничего не понимаю, — признался Муса.
— Это ты уже говорил, — ворчливо пробормотала Сейбл.
Последовала мрачная пауза. С того момента, как они потеряли контакт с центром управления полетом, атмосфера то и дело грозила взрывом эмоций.
Николаю казалось, что, прожив три месяца так близко с Сейбл, он научился ее понимать. Сорокалетняя Сейбл была родом из бедной новоорлеанской семьи с довольно сложной генетической историей. Некоторые из русских, кому довелось работать вместе с ней, восхищались силой ее характера и тем, что она сумела попасть в отряд астронавтов НАСА, где по сей день преобладали белые мужчины. Другие космонавты, менее восторженно настроенные, отпускали шуточки по поводу того, что при наличии Сейбл на борту следует производить перерасчет веса корабля при запуске — из‑за того, что у нее всегда наготове был камень за пазухой. Большинство были единодушны в том, что, будь она русской, она бы ни за что не прошла предполетных тестов на психологическую совместимость.
За три месяца пребывания на МКС Коля притерпелся к Сейбл, они неплохо ладили — возможно, потому, что были в психологическом плане полными противоположностями. Николай был действующим офицером военно‑воздушных сил, в Москве у него жила семья. Для него полет в космос был работой, им руководили верность семье и долг перед родиной, и он был доволен тем, что его карьера развивается именно так. Коля отлично видел яростные, жгучие амбиции Сейбл, которые она могла удовлетворить, только достигнув пика своей профессии, то есть получив под командование лунную базу «Клавиус», а возможно — добившись включения в состав экспедиции на Марс. Вероятно, Сейбл не видела в Коле конкурента, способного помешать осуществлению ее планов.
И все же он успел понять, что ее стоит опасаться. И вот теперь, в этой нелепой и пугающей ситуации, Николай ждал, что она того и гляди взорвется.
Муса хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание товарищей.
— Думаю, вам не надо объяснять, что прямо сейчас мы на посадку не пойдем. Нам не следует впадать в панику. В былые времена советские космонавты должны были выходить на связь с центром управления полетом всего на двадцать минут за время девяностоминутного витка, поэтому «Союз» был сконструирован так, что мог функционировать совершенно независимо...
— Может быть, это не наша вина, — прервала его Сейбл. — Что, если что‑то случилось на Земле?
Муса поморщился.
— Из‑за чего могла бы выйти из строя целая цепочка наземных станций?
— Из‑за войны, — ответил Коля. Муса решительно проговорил:
— Подобные рассуждения бесполезны. Со временем, что бы то ни было, Земля восстановит контакт с нами, и мы вернемся к выполнению плана полета. Нам нужно только подождать. А пока у нас хватит работы.
Он опустил руку и пошарил под креслом в поисках программы работы на орбите.
«Он прав, — думал Коля. — Небольшой корабль не будет сам собой управлять, а если придется пробыть на орбите на протяжении еще одного витка — а может быть, двух или трех, то экипажу надо помогать кораблю».
Нужное ли давление в отсеке? Правильные ли параметры у газовой смеси? Верно ли корабль совершал вращение вокруг собственной оси, чтобы солнечные батареи ловили лучи солнца? Обо всем этом следовало заботиться.
Вскоре все трое приступили к знакомой и в некотором роде успокаивающей последовательности проверок.
«Будто возможно управлять судьбой», — подумал Коля.
Но на самом деле все изменилось, и от этого факта нельзя было отмахнуться.
«Союз» снова плыл к тени планеты. Коля смотрел и смотрел в иллюминатор, выискивая оранжево‑желтое сияние больших городов. Он искал утешения и поддержки. Но земля была темной — ни огонька.

9
ПАРАДОКС

Джоша заинтриговала эта женщина из будущего — если она вправду была из будущего! Лицо Бисезы было выразительным, правильным. Хорошенькой назвать ее было трудно — крупный нос, немного тяжеловатый подбородок, но при этом — яркие, ясные глаза, густые, коротко остриженные волосы. Она излучала силу — и даже физическую силу, и прежде ничего подобного Джош ни в одной из женщин не замечал: столкнувшись с такой непредсказуемой ситуацией, она вела себя уверенно, хоть почти валилась с ног от усталости.
Весь вечер он таскался за ней по пятам, как щенок.
День получился долгим — самым долгим в ее жизни, как призналась Бисеза, даже при том, что несколько часов подевались неведомо куда. Капитан Гроув посоветовал гостям поесть и отдохнуть, но они уверили его в том, что до отдыха им следует кое‑что сделать. Абдыкадыр хотел навестить Кейси, другого пилота. И еще он хотел вернуться к машине, которую они ласково называли «Пташкой».
— Я должен стереть электронные банки памяти, — сказал он. — Там есть важные сведения — в особенности касательно авионики...
Джош был зачарован этим разговором об умных машинах, он представлял себе воздух, наполненный невидимыми телеграфными проводами, по которым то и дело передаются таинственные и важные послания. Гроув решил удовлетворить их просьбу.
— Не вижу никакого особого вреда в том, что разрешу вам уничтожить что‑то такое, в чем я все равно ничего не понимаю, — сухо проговорил он. — Кроме того, вы утверждаете, что это ваш долг, уоррент‑офицер. Я это уважаю. Время и пространство тают, как ириски, но долг остается долгом.
Бисеза, со своей стороны, хотела пройтись по маршруту полета вертолета до его падения.
— Нас подстрелили, — объяснила она. — Думаю, это случилось сразу же после того, как мы заметили, что солнце пляшет по небу. Поэтому... понимаете? Если мы каким‑то образом что‑то пересекли, какой‑то барьер во времени, то тот, кто в нас стрелял, должен теперь тоже находиться по эту сторону...
Гроув полагал, что с этой вылазкой лучше подождать до утра, поскольку видел, как и Джош, что Бисеза жутко устала. Но Бисеза не желала и слушать об отдыхе — казалось, остановка означала, что она смирится, примет непонятную реальность случившегося. Поэтому Гроув дал «добро» на проведение разведки. Джош еще сильнее зауважал капитана за проявление понимания и сочувствия; Гроув понимал в происходящем не больше других, но явно пытался по‑человечески реагировать на странных незнакомцев, в буквальном смысле слова свалившихся с неба в его владения.
В разведку вместе с Бисезой отправились Джош и Редди — оба настояли на том, что будут ее сопровождать, — а также небольшая группа солдат под номинальным командованием рядового Джорди Бэтсона. Он, похоже, в этот день успел произвести настолько хорошее впечатление на капитана Гроува, что пошел на повышение.
К тому времени, когда они вышли за стены форта, уже было довольно темно. Солдаты несли керосиновые фонари и горящие факелы. Пошли прямо на восток от места падения вертолета. По расчетам Бисезы, пройти нужно было не больше мили.
Огни форта мало‑помалу исчезали вдали, отряд окутали сумерки пограничной территории, огромной и пустой. Но со всех сторон на горизонте Джош видел валы плотных черных туч.
Он быстро шагал рядом с Бисезой.
— Если это правда...
— Что именно?
— Эта история с перемещением во времени... Вы и эти существа, обезьянолюди, — как вы думаете, как это могло случиться?
— Понятия не имею. И даже не знаю, что бы я предпочла — стать отверженной во времени или жертвой ядерной войны. Между прочим, — резко проговорила она, — откуда вы знаете, что вы — не отверженные?
У Джоша екнуло сердце.
— Я об этом еще не задумывался. Знаете, мне даже с трудом верится, что я веду с вами этот разговор! Если бы вы мне сегодня утром сказали, что ближе к вечеру я увижу летающую машину, да настолько мощную, что внутри ее могут сидеть люди, что эти люди объявят, что они из будущего и живут на сто пятьдесят лет впереди нас, я бы решил, что вы сумасшедшая!
— Но если это правда, — напористо проговорил Редди, бегущий рядом с ними трусцой (он хорошей формой не отличался, поэтому тяжело дышал), — если это правда, то вы столько всего знаете, столько всего можете нам рассказать! Ведь наше будущее — это ваше прошлое.
Бисеза покачала головой.
— Я видела слишком много кинофильмов. Вы никогда не слышали о хронологической защите?
Джоша ее вопрос обескуражил, как и Редди. Бисеза продолжала:
— Вы, наверное, даже не знаете, что такое кинофильм, а уж тем более — «Терминатор»... Понимаете... Некоторые считают, что если вернуться в прошлое и что‑то изменить, чтобы перестало существовать то будущее, из которого ты прибыл, то ты можешь вызвать величайшую катастрофу.
— Не понимаю, — признался Джош.
— Допустим, я вам расскажу, где сейчас, в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году, живет моя прапрапрабабушка. А вы пойдете к ней и пристрелите ее.
— Зачем мне это делать?!
— Это я просто так сказала. Но если бы вы это сделали, я бы никогда не появилась на свет и не смогла бы вернуться, чтобы рассказать вам про мою прапрапрабабушку, и тогда вы бы ее не пристрелили. В таком случае...
— Это логический парадокс, — на бегу выпалил Редди. — Просто потрясающе! А если мы пообещаем не убивать вашу прапрапрабабусю, вы нам что‑нибудь про нас расскажете?
Джош укоризненно проговорил:
— Откуда она могла даже хоть что‑то слышать про нас, Редди?
Редди задумчиво отозвался:
— Знаешь, у меня такое чувство, что что‑то она про нас таки слышала — про меня, по крайней мере. Когда тебя узнают в лицо, ты это понимаешь!
Но Бисеза больше ничего не сказала.
Все быстрее сгущалась темнота, на небе загорелись мириады звезд. Маленький отряд сбился потеснее. Солдаты, до того обменивавшиеся прибаутками, притихли и шли, высоко подняв фонари.
«Идем в неизвестность», — подумал Джош.
И дело было не только в том, что они не могли знать, с кем могли встретиться, и вообще — куда направляются. Они не могли быть даже уверены в том, когда найдут самих себя... Он подумал, что все остальные тоже испытали облегчение, когда миновали невысокий холм и вышли на каменистую равнину, залитую холодным светом поднимающейся в небо Луны в первой четверти. Однако воздух был странным, неспокойным, а цвет Луны — непривычным, желто‑оранжевым.
— Здесь, — неожиданно проговорила Бисеза. Подойдя поближе, Джош увидел, что земля рыхлая и сырая, словно ее недавно копали.
— Это стрелковый окоп, — объявил Редди, спрыгнул в яму и вытащил оттуда кусок металлической трубы, вроде дренажной. — А вот это и есть то самое страшное оружие, которым вас сшибли с неба?
— Это РПГ — ручной противотанковый гранатомет, — ответила Бисеза и указала на восток. — Там стояла деревня. Всего в ста метрах, не больше.
Солдаты подняли фонари. Никакой деревни не оказалось и в помине — до самого горизонта тянулась каменистая равнина.
— Может быть, где‑то здесь поблизости — граница, — взволнованно выдохнула Бисеза. — Граница во времени. Какая странная мысль. Что с нами происходит? — Она запрокинула голову и посмотрела на Луну. — О... И «Клавиуса» нет.
Джош встал с ней рядом.
— Клавиуса?
— Я про базу «Клавиус». — Она показала на Луну. — Она построена внутри большого старого кратера на южном нагорье.
Джош вытаращил глаза.
— У вас есть города на Луне? — Она улыбнулась.
— Я бы не назвала это городом. Но свет от базы виден, она выглядит так, будто к полумесяцу прилипла звездочка. А теперь ее нет. Это даже не моя Луна. Наша экспедиция находится на Марсе, вторая — на пути туда или была на пути. Что же с ними могло случиться...
Тут кто‑то выразительно ругнулся. Один из солдат осматривал дно ямы и вот теперь вылез оттуда с чем‑то, похожим на кусок мяса, с которого еще капала кровь. Мясо противно воняло.
— Предплечье человека, — оторопело выговорил Редди, отвернулся, и его начало рвать.
Джош сказал:
— Мне кажется, тут потрудилась большая кошка... Судя по всему, тот, кто вас атаковал, недолго наслаждался победой.
— Наверное, он был так же потерян, как я.
— Да. И извините Редди. У него желудок не привык к таким зрелищам.
— Точно. И он никогда к такому не привыкнет.
Джош внимательно посмотрел на женщину. Ее глаза отражали свет Луны, выражение лица было отстраненно‑равнодушным.
— О чем вы говорите?
— Он прав. Я знаю, кто он такой. Ведь вы Редьярд Киплинг, верно? Редьярд, будьте вы неладны, Киплинг. Боже мой, что же это за день такой?
Редди не отозвался. Он стоял на коленях, его тошнило, и его подбородок был залит желчью.
В это мгновение земля содрогнулась, повсюду поднялись маленькие облачка пыли, словно под ногами у множества людей. И пошел дождь из густых черных туч, заслонивших пустой лик Луны.

Часть вторая
ОТВЕРЖЕННЫЕ ВО ВРЕМЕНИ

10
ГЕОМЕТРИЯ

Для Бисезы первое утро стало самым тяжелым.
Бисеза догадывалась, что в тот день, который они теперь стали называть Разрывом, она продержалась благодаря шоку. Но ночью, на тонком перьевом матрасике, в комнатке, предоставленной им Гроувом — на скорую руку расчищенной кладовой, — она очень плохо спала. Утром, когда Бисеза неохотно проснулась и обнаружила, что она все еще здесь, адреналин снова хлынул по ее кровеносным сосудам, и она испытала чувство безутешной тоски. На вторую ночь, вняв настояниям Абди и отчаянно желая уснуть, она вскрыла аварийную аптечку. Достала беруши и матерчатые «очки», проглотила капсулу гальциона, которую Кейси называл «синим бомбардировщиком». В итоге проспала десять часов.
Проходили дни, а Бисеза, Абдыкадыр и Кейси оставались в форте Джамруд. Они не смогли выйти на связь ни с кем на военных каналах радиосвязи, телефон Бисезы постоянно жаловался на отсутствие сигнала, и в ответ на терпеливое попискивание радиомаячков и не думали появляться поисково‑спасательные отряды с базы ООН. И не было нужных медикаментов для Кейси — в частности, универсальной вакцины «медевак». И ни единой белой полосы в небе, ни единого следа от пролетающего самолета.
Почти не было минуты, чтобы Бисеза не вспоминала о Майре, своей дочери. Она старательно прогоняла тревогу, не хотела смиряться с тем, что ее разлука с Майрой настолько реальна. Ей отчаянно хотелось чем‑то заняться — чем угодно, лишь бы отвлечься от тоскливых мыслей.
А жизнь шла своим чередом.
В первые два‑три дня, когда стало ясно, что у экипажа «Пташки» нет враждебных намерений, британские солдаты перестали за ними следить так бдительно, как прежде, но Бисеза подозревала, что капитан Гроув — командир слишком осторожный для того, чтобы совсем не приглядывать за чужаками. Их, естественно, и близко не подпускали к маленькому складу оружия двадцать первого века — к пистолетам, пистолетам‑автоматам, ракетницам и всему прочему, извлеченному из «Пташки». Бисеза догадывалась, что сносное отношение британцев к ним объясняется тем, что Кейси — белый американец, а она и Абди принадлежат к «присоединенным» народам. Окажись в экипаже «Пташки» русские, немцы или, к примеру, китайцы — а таких военнослужащих на базе «Клавиус» находилось предостаточно, — отношение к ним запросто могло бы быть более враждебным.
Размышляя об этом, Бисеза удивлялась тому, что ей вообще приходится думать о таких вопросах, об этнических раздорах, разделяющих девятнадцатый и двадцать первый век. Все выглядело сюрреалистично, ей казалось, что она передвигается внутри мыльного пузыря. И она не переставала удивляться тому, как легко все остальные воспринимали эту ситуацию — жестокую и, видимо, неотвратимую реальность сдвигов времени. Она, Бисеза, переместилась на сто пятьдесят лет назад, а несчастная самка‑питек со своим детенышем, наверное, на целый миллион лет вперед.
Абдыкадыр сказал:
— Не думаю, что британцы что‑то вообще понимают в случившемся, а мы, быть может, понимаем слишком хорошо. Когда Г. Дж. Уэллс в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году опубликовал «Машину времени» — в этой временной зоне до этого события еще десять лет! — ему пришлось тридцать страниц посвятить объяснению того, что собой представляет машина времени. Не как она действует, понимаете, а просто что это такое. Для нас произошел процесс привыкания. После столетия чтения научной фантастики мы с тобой полностью свыклись с идеей путешествий во времени и можем легко принять все, что из нее проистекает, как бы странно ни было испытывать это на себе.
— Но это не относится к британцам из викторианской эпохи. Для них «форд» модели «Т» показался бы сказочной машиной из будущего.
— Конечно. Я так думаю, для них передвижения во времени и их последствия просто лежат за пределами воображения... Но если бы Г. Дж. Уэллс оказался здесь — кстати, а он бывал в Индии? — он был бы единственным из этой эпохи, кто оказался бы способен понять происходящее.
Все эти рассуждения не утешали Бисезу. Возможно, и Абдыкадыру, и всем остальным было настолько же не по себе, как и ей, но просто им лучше удавалось скрывать это.
А вот Редди видел ее смятение и сочувствовал ей. Он откровенно признался ей, что у него порой бывают галлюцинации.
— В детстве я жил в Англии, у родственников, в ужасно унылом семействе,* и как‑то раз я принялся осыпать тумаками дерево. Странное поведение, согласен, но никто не понимал, что я пытался увидеть в этом дереве свою бабушку! А сравнительно недавно в Лахоре я слег с лихорадкой — это было что‑то вроде малярии, и с тех пор время от времени, бывает, вижу «синих чертиков». Поэтому я хорошо понимаю, как трудно смириться с чем‑то нереальным. — Разговаривая с Бисезой, он наклонял голову и пытливо смотрел на нее из‑под очков с толстыми стеклами. Джош называл эти очки «прожекторами». — Но вы‑то для меня вполне настоящая. И я вам скажу, чем надо заниматься — надо работать! — Он продемонстрировал свои крепкие короткие пальцы, измазанные черными чернилами. — Я порой тружусь по шестнадцать часов в день. Работа — вот лучший мостик, переброшенный к реальности...
Вот так выглядели сеансы психотерапии, посвященные погружению в реальность и проводившиеся девятнадцатилетним Редьярдом Киплингом. От него Бисеза уходила в еще большем смятении духа.

Шло время. И британцы викторианской эпохи, и команда Бисезы не могли наладить связь с внешним миром. Гроув становился все мрачнее и встревоженнее.
У его тревоги имелись вполне земные причины: запасов продовольствия в кладовых форта не могло хватить надолго. Кроме того, Гроув утратил связь с обширным аппаратом имперской власти — об этом Бисеза узнала, случайно подслушав взволнованный разговор Редди с Джошем. Даже с гражданской стороны существовали местные комиссионеры, имевшие штат депутатов и помощников, подотчетных государственному секретарю, а уж тот, в свою очередь, был подотчетен самой королеве Виктории, находившейся в далеком Лондоне. Британцев приучали к мысли о том, что они связаны между собой единой социальной структурой — где бы ты ни служил, ты был солдатом королевы, частицей ее империи. Гроува отделение от этой структуры так же пугало, как Бисезу — невозможность наладить контакт с глобальными телекоммуникационными сетями двадцать первого века.
В итоге Гроув начал время от времени отправлять на разведку отряды, в частности — группы соваров — индусов‑кавалеристов, способных быстро передвигаться на довольно большие расстояния. Кавалеристы добрались до Пешавара, где должны были найти местный гарнизон и центр военного командования — но Пешавар исчез. Никаких свидетельств разрушения, никаких страшных признаков ядерного взрыва, о которых Бисеза заранее рассказала британцам. Только скалистый берег реки, чахлые кусты и стая каких‑то крупных зверей, возможно — львов. Как будто Пешавара и не было никогда. Точно такая же картина, по словам соваров, наблюдалась и на том месте, где должна была стоять база войск ООН «Клавиус». Ни следа, никаких признаков разрушения.
И тогда Гроув решил провести более дальнюю разведку — вдоль долины Инда, вглубь Индии и на север.
Тем временем Кейси, по‑прежнему почти лишенный возможности ходить, по‑своему пытался возобновить контакт с окружающим миром. С помощью двоих солдат‑сигнальщиков, выделенных для этой цели капитаном Гроувом, ему удалось извлечь из корпуса «Пташки» оборудование для радиосвязи, и затем он смонтировал импровизированный приемник‑передатчик в одной из небольших комнаток форта. Но сколько он ни посылал сигналов, ответа не приходило.
У Абдыкадыра, между тем, появились собственные проекты, и касались они странного, висевшего в воздухе шара. Бисеза завидовала Кейси и Абди, сумевшим найти занятия, занимавшие почти все их время. Ей казалось, что это помогает им чувствовать себя лучше и больше соответствовать положению дел.
На четвертое утро Бисеза вышла за крепостную стену и увидела Абдыкадыра, стоящего на табурете и держащего в руке помятое жестяное ведро. Кейси и Сесил де Морган сидели на складных походных стульях, подставив лица утреннему солнцу, и наблюдали за Абди. Кейси помахал Бисезе рукой.
— Эй, Биз! Добро пожаловать в кабаре!
Де Морган тут же предложил ей свой стул, но Бисеза села на землю рядом с Кейси. Ей не нравился де Морган, и она не собиралась идти ему на уступки ни в чем, даже в самых обычных делах.
Ведро, которое держал Абдыкадыр, было наполнено водой и, следовательно, было тяжелым. И все‑таки он, держа его за дужку одной рукой, водрузил себе на плечо и пометил линию уровня воды жирным карандашом. Потом он опустил ведро и освободил парящую в воздухе сферу Ока Зла. По поверхности шара заструилась вода. Абди постарался не упустить ни одной капельки. Сетчатый шатер с двумя обезьянолюдьми перенесли на несколько ярдов в сторону и подперли сеть шестом.
Кейси ухмыльнулся.
— Он уже битых полчаса купает в ведре эту треклятую штуковину.
— Зачем, Абди?
— Я измеряю объем шара, — сосредоточенно пробормотал Абдыкадыр. — И для пущей точности повторяю измерения. Это называется наукой. А вам большущее спасибо за поддержку.
С этими словами он снова поднес ведро к шару. Бисеза обратилась к Кейси:
— Вроде бы полевой хирург не разрешал тебе вставать с постели.
Кейси пренебрежительно фыркнул и выставил перед собой плотно забинтованную ногу.
— Да ну, ерунда. Перелом был чистый, кости они соединили неплохо. — (И без наркоза, о чем знала Бисеза.) — А я терпеть не могу сидеть, ни фига не делать и ковырять пальцем в носу.
— А вы, мистер де Морган, — осведомилась Бисеза, — у вас тут какой интерес?
Снабженец развел руками.
— Я деловой человек, мэм. Поэтому я здесь и нахожусь, прежде всего. И я постоянно ищу новые возможности. Стоит ли говорить о том, как меня заинтриговала ваша летающая машина, упавшая с небес! Да‑да, я все понимаю и готов смириться с тем, что вы и капитан Гроув желаете эту машину держать, так сказать, под покровом тайны. Но это, этот восхитительный, совершенный, парящий в воздухе шар не принадлежит ни вам, ни Гроуву. Странное время нам выпало, непонятные творятся вещи, но мы быстро ко всему привыкли — и все же этот шар остается таинственным и загадочным. Вот он висит в воздухе, не поддерживаемый ничем. Как и чем по нему ни бей — а ведь по нему даже пулями стреляли, и некоторым здорово досталось, когда они рикошетом отлетали от шара! — от его чудесной поверхности ни кусочка не откалывается, а сам он ни на долю дюйма не сдвигается с места. Кто его изготовил? Что держит его в воздухе? Что у него внутри?
— И сколько он стоит? — проворчал Кейси. Де Морган весело рассмеялся.
— Пусть даже и так, нельзя же винить человека за любопытство.
Джош успел кое‑что рассказать Бисезе о происхождении де Моргана. Он был представителем пришедшего в упадок аристократического рода, уходившего корнями в прошлое вплоть до времен первых попыток Вильгельма Завоевателя покорить Англию — то есть на восемьсот лет назад. Вильгельм, как известно, твердой рукой выковал процветающее государство из покоренных мелких саксонских королевств. В последующие века, по собственным словам де Моргана, «переходившие из поколения в поколение алчность и глупость» оставили семейство без гроша, с одними только воспоминаниями о былом богатстве и могуществе. Редди говорил, что точно знает, что раджу просто‑таки осаждают авантюристы типа де Моргана. А Бисеза просто‑напросто решила для себя, что этому человеку с зачесанными назад, прилизанными черными волосами и бегающими глазками доверять нельзя.
Абдыкадыр слез с табурета. Мрачный, серьезный, сосредоточенный, он переключил свои наручные часы в режим калькулятора и ввел полученные при измерениях цифры.
— Ну, умник, — насмешливо окликнул его Кейси, — расскажи нам, что ты выяснил.
Абдыкадыр уселся на землю перед Бисезой.
— Око сопротивляется любым попыткам исследовать его, и все же кое‑что можно измерить. Прежде всего, Око окружено измененным магнитным полем. Это я проверил с помощью компаса.
Кейси проворчал:
— Мой компас сбрендил сразу после того, как мы брякнулись на землю.
Абдыкадыр покачал головой.
— Дело не в этом. Да, твой компас не находит северного магнитного полюса, потому что с магнитным полем Земли явно что‑то неладно. Но сами наши компасы в полной исправности. — Он повернул голову и посмотрел на Око. — Линии магнитной индукции вокруг этой штуковины слились воедино. На графике это выглядело бы, как сучок в куске древесины.
— Как же это может быть?
— Понятия не имею. Бисеза наклонилась вперед.
— Что еще, Абди?
— Еще я провел несколько измерений на уровне курса геометрии старших классов школы. — Он усмехнулся. — Погрузить предмет в воду — вот единственный способ измерить объем, какой мне пришел в голову. Погрузить и посмотреть, как меняется уровень воды в ведре.
— Эврика! — игриво выкрикнул де Морган. — Сэр, вы просто Архимед de nos jours*...
Абдыкадыр не обратил на него никакого внимания.
— Я провел десять замеров, чтобы сделать погрешность минимальной, но точность все равно невелика. Как измерить площадь поверхности, придумать не могу. Но радиус и окружность я измерил, думаю, довольно точно. — Он продемонстрировал товарищам набор самодельных кронциркулей. — Приспособил лазерный объектив из вертолета...
— Ничего не понимаю, — прервал его Кейси. — Это всего‑навсего шар. Если знаешь радиус, все остальное можно рассчитать по всяким разным формулам. Площадь поверхности равняется... сейчас‑сейчас... четыре умножить на «пи», умножить на квадрат радиуса...
— Это все можно подсчитать, если предположить, что этот шар — точно такой же, как все остальные шары, какие тебе попадались раньше, — терпеливо продолжал Абди. — А он висит себе в воздухе, и я ничего подобного прежде не встречал. И я не хотел строить относительно его никаких предположений, я просто хотел проверить все, что только можно.
Бисеза кивнула.
— И обнаружил, что...
— Во‑первых, это идеальная сфера. — Он снова бросил взгляд на шар. — По‑настоящему идеальная, даже при измерениях с помощью лазерного калибра, с любой осью. Даже в две тысячи тридцать седьмом году мы не смогли бы изготовить шар с такой фантастической степенью точности.
Де Морган торжественно кивнул.
— Поистине, я сказал бы, почти что дерзкая демонстрация геометрического совершенства.
— Вот именно. Но это только начало. — Абдыкадыр показал Бисезе маленький экранчик своих часов. — Вот тебе и школьный курс геометрии, Кейси. Отношение длины окружности к диаметру равняется...
— Числу «пи», — пробормотал Кейси. — Это знают все, даже мнимые христиане.
— А в данном случае это не так. Для Ока отношение равно трем. Не около трех, не чуть больше трех — ровно трем, с лазерной точностью. Погрешности настолько малы, что просто невозможно, чтобы на самом деле отношение равнялось «пи», как следовало бы. Так что, Кейси, как видишь, твои формулы тут не работают. И из объема у меня вместе «пи» такое же число получается. Правда, тут надежность цифр поменьше будет — нельзя же равнять лазер с ведром грязной воды...
Бисеза поднялась и прошлась около Ока, пристально глядя на него. Ей по‑прежнему было не по себе рядом с этим предметом.
— Это невероятно, — сказала она. — «Пи» есть «пи». Это число запечатлено в структуре нашей Вселенной.
— Нашей Вселенной, это точно, — согласился Абдыкадыр.
— Что ты хочешь этим сказать? — Абдыкадыр пожал плечами.
— Впечатление такое, что этот шар — хотя он явно находится здесь — не совсем принадлежит нашей Вселенной. Судя по всему, мы напоролись на аномалии во времени, Бисеза. Возможно, это — аномалия пространства.
— Если это так, — ворчливо проговорил Кейси, — кто или что вызвало эти аномалии? И что нам, спрашивается, с этим делать?
Ответа, естественно, ни у кого не было. Тут торопливой походкой к ним подошел капитан Гроув.
— Извините за беспокойство, лейтенант, — обратился он к Бисезе. — Вы, конечно, помните о тех отрядах, которые я отправлял в разведку. Так вот, один из соваров сообщил, что обнаружил нечто очень необычное к северу от форта.
— «Необычное», — повторил Кейси. — Уж эти ваши британские недооценки!
Гроув и бровью не повел.
— Вероятно, вы в этом поймете больше моих ребят... Вот я и подумал, не согласитесь ли вы совершить небольшую прогулку?

11
ПРИКОВАННЫЕ К КОСМОСУ

— Эй, ты, слышишь? Мне нужно в туалет.
Это, конечно же, была Сейбл. Ее голос доносился из посадочного модуля. Таким образом она говорила Коле «доброе утро».
А ему снился дом, снились Надя и их мальчишки. Лежа в гамаке, освещенный тусклым красным светом аварийных лампочек и похожий на летучую мышь, висящую на плодовом дереве, он не сразу понял, где находится.
«Ох, я до сих пор здесь...»
До сих пор внутри этого космического корабля‑инвалида, кружащего и кружащего рядом с безответной Землей. Еще несколько секунд он пролежал в гамаке, пытаясь удержать последние остатки сна.
Николай находился в жилом отсеке, где лежали скафандры и другое ненужное оборудование, а также всевозможные отходы с МКС — этот мусор космонавты до сих пор не выбросили, они опасались открывать люк. Коля перебрался спать в жилой отсек, чтобы в спускаемом модуле было не так тесно — а можно было бы и иначе сказать: чтобы трое обезумевших от тесноты космонавтов не подбивали друг дружку. Но и тут было далеко до удобства. Противно пахло грязным нижним бельем, которое Сейбл окрестила «казацкими обмотками».
Коля застонал, потянулся и вылез из гамака, после чего добрался до маленькой туалетной кабинки, открыл ее и включил насосы, с помощью которых отходы жизнедеятельности космонавтов выбрасывались за борт. Когда они поняли, что им какое‑то время придется проторчать на орбите, им пришлось выкопать эту кабинку из груды мусора. Ведь их путь домой должен был занять всего несколько часов, и походы в туалет по программе полета не предусматривались. На этот раз Коля помочился с большим трудом. Организму недоставало жидкости, моча была густая, почти до боли едкая, она словно бы не желала покидать его тело.
В тонком нижнем белье было зябко. Для того чтобы «Союз» мог продержаться как можно дольше, Муса распорядился пользоваться только самыми необходимыми системами, да и то на минимальной мощности. Поэтому на корабле становилось все более холодно и сыро. Стены покрывались слоем черной плесени. Затхлый воздух наполнялся пылью, чешуйками отслоившейся кожи, сбритой щетиной, крошками — и все это, естественно, в условиях невесомости не желало оседать на пол. У всех троих слезились глаза, все то и дело чихали. Днем раньше Коля произвел подсчет, и оказалось, что за час он чихнул двадцать раз.
«Десятый день, — думал он. — Сегодня мы совершим еще шестнадцать бесполезных витков вокруг Земли, и всего уже получится, наверное, сто шестьдесят с тех пор, как неведомо куда пропала орбитальная станция».
Николай закрепил под коленями специальные «браслеты». Эти полоски эластичной ткани предназначались для борьбы с дисбалансом жидкостного обмена в организме в условиях малой силы притяжения. Закреплять «браслеты» следовало довольно плотно, чтобы они ограничивали отток жидкости от ног, но все же не настолько сильно, чтобы они мешали притоку крови. Коля надел комбинезон — его он тоже, кстати, разыскал в груде отходов.
Потом он пробрался через открытый люк в посадочный модуль. Ни Муса, ни Сейбл не пожелали встретиться с ним взглядом, все друг другу жутко надоели. Коля развернулся в воздухе и с натренированной легкостью скользнул в свое кресло с левой стороны. Как только он сделал это, Сейбл стремительно выскользнула в люк, и из жилого отсека послышался грохот.
— Завтрак, — объявил Муса и по воздуху подтолкнул к Николаю поднос. На подносе лежали закрепленные скотчем тюбики и баночки с едой, открытые и наполовину опустошенные.
Космонавты давно прикончили скромные запасы продовольствия, хранившиеся на борту «Союза», и принялись за неприкосновенный запас — продукты из пайков, предназначенных для употребления после приземления: мясные и рыбные консервы, тюбики с овощным пюре и сыром и даже несколько ирисок. Но, конечно, этого было мало. Коля провел пальцем внутри всех опустевших банок, втянул губами повисшие в воздухе крошки.
Правда, никто из них не был особо голоден — это объяснялось невесомостью. Вот только Николай скучал по горячей пище, которой не пробовал с тех пор, как они покинули МКС.
Муса уже приступил к занудному ритуалу сеанса связи.
— «Стерео‑один», на связи «Стерео‑один». Ответа, ясное дело, не было, сколько бы часов подряд он ни отправлял в эфир позывные. Но что еще оставалось, кроме этих попыток?
Тем временем Сейбл трудилась «наверху», в жилом отсеке. Она уже нашла там детали старого радиопередатчика, с помощью которого космонавты с МКС раньше переговаривались с радиолюбителями со всей планеты, в особенности со школьниками. Общественный интерес к МКС давно угас, и устаревшее оборудование разобрали, упаковали и перенесли на борт «Союза» — на выброс. И вот теперь Сейбл пробовала наладить радиопередатчик. Возможно, космонавтам удалось бы поймать сигналы или даже передать сигналы самим на волнах, которые ловила любительская, а не профессиональная аппаратура. Муса, конечно, начал ворчать, когда Сейбл изъявила желание подсоединить приемник‑передатчик к энергопитанию корабля. Разыгрался очередной жаркий спор, но на этот раз Николай вмешался.
— Надежд, конечно, мало, но все‑таки затея может и сработать. Какой от этого вред?..
Николай наклонился и нажал на клапан резервуара с водой. Из крана появился шарик диаметром в несколько сантиметров и поплыл к его лицу. Понимая, что Муса не спускает с него пристального взгляда (упусти он хоть одну капельку, не избежать нагоняя), Коля широко открыл рот. Вода улеглась на язык, он подержал ее во рту, наслаждаясь ее свежестью, и только потом проглотил. Из всех ограничений, введенных Мусой, труднее всего было пережить это. С водой на «Союзе» было туго. Здесь отсутствовали системы рециклирования, и корабль, предназначенный для коротких перелетов с Земли на МКС и обратно, был оборудован всего лишь небольшим резервуаром с водой. Но Сейбл и по этому поводу выдвигала возражения:
— Даже когда ты идешь по пустыне, ты не ограничиваешь себя в воде. Когда невмоготу, ты выпиваешь все без остатка. По‑другому нельзя...
Права она была или нет, вода все равно постепенно заканчивалась.
Из ящичка в стенке Николай достал приспособление для чистки зубов. Это была полоска шелка, пропитанная сильно ароматизированной зубной пастой. Полоской ткани следовало обернуть палец и протереть зубы и полость рта. Коля проделал эту процедуру очень тщательно, он старался всосать из ткани весь аромат до последней капли. Почему‑то ему казалось, что это немного утолит жажду.
Вот так для него начался день. Вымыться он не мог, у них давно закончились специальные влажные салфетки, и поэтому все они, конечно, пахли почти так же неприятно, как «казацкие обмотки», сваленные в жилом отсеке. Но по крайней мере, все трое пахли одинаково плохо.
Муса продолжал тщетно взывать к безмолвию, а Коля приступил работе по собственной программе — к изучению Земли.

Проводя долгие часы в космосе, Николай неизменно получал огромное удовольствие, наблюдая Землю. Орбитальная станция, как теперь «Союз», находилась на расстоянии всего в несколько сотен километров над поверхностью планеты, поэтому у Коли не возникало того неприятного чувства одиночества и уязвимости, о которых рассказывали участники экспедиций на Марс. Именно эти чувства появлялись у них, когда они оглядывались на голубой островок, где родились. Для Николая Земля была огромной — и почти пустынной. Под станцией всякий раз проплывали величественные просторы Тихого океана — небесно‑голубая равнина, на которой лишь изредка виднелись черточки кораблей и пылинки островов. Даже на континентах присутствие человека ощущалось мало: обширные пространства Азии и Африки занимали пустыни, где лишь изредка можно было заметить дым от походных костров. Людьми были заселены большей частью побережья материков или речные долины. Но даже города с орбиты разглядеть было трудновато; когда Коля искал взглядом Москву или Лондон, Париж или Нью‑Йорк, он различал только серую губчатую массу, вокруг которой чередовались зелено‑коричневые пятна сельских районов.
Впечатление на Николая производила не хрупкость Земли, а ее величина, и очевидным становилось не величие завоеваний планеты людьми, а краткость человеческого века — даже в двадцать первом столетии.
Но все это было до метаморфозы.
Он цеплялся за знакомые подробности. Геометрия Земли при наблюдении за нею с невысокой орбиты не изменилась: каждые девяносто минут Коля видел, как с удивительной быстротой пробивает слои атмосферы свет солнца и плавными дугами совершает переходы от багряного к оранжевому и желтому. Очертания и расположение материков, пустынь, горных хребтов — все осталось большей частью на своих местах.
Но под лучами восходящего солнца внутри границ материков случилось много всяких изменений.
Изменились очертания ледников. В районе Гималаев Николай четко различал глетчеры, спускающиеся по склонам гор и подбирающиеся к низинам. Сахара, между тем, местами перестала быть пустыней: тут и там возникли новые оазисы — островки зелени правильной геометрической формы со сторонами километров, наверное, в пятьдесят длиной. И наоборот, в массу южноамериканских влажных лесов вторгались островки пустыни. Планета неожиданно словно бы покрылась одеялом с заплатками. Но странные зеленые квадратики посреди пустыни быстро тускнели. На глазах у Коли зелень коричневела и, судя по всему, умирала.
Но если воздействие перемен на планету было относительно небольшим, то для человечества все сложилось намного более драматично.
Днем города и фермы всегда было нелегко рассмотреть с орбиты. Но теперь исчезли даже широкие дороги, совсем недавно рассекавшие коричнево‑красные центральные районы Австралии. Британию, с ее легко узнаваемыми очертаниями, похоже, от границ Шотландии до самого пролива Ла‑Манш покрыло одеяло лесов. Коля разглядел Темзу, но она оказалась намного шире, чем ему помнилось, а Лондона не было и в помине. Как‑то раз Николай увидел яркое оранжево‑желтое свечение посреди Северного моря. Было похоже, что это — горящая нефтяная вышка. Большой хвост черного дыма поднимался от нее и тянулся над Западной Европой. Муса отчаянно посылал в эфир позывные, когда «Союз» пролетал над этим районом, но ответа не последовало, не было заметно ни кораблей, ни самолетов, спешивших на помощь к горящей вышке.
И так далее. И если на дневной стороне планеты были видны изменения, то при взгляде на ночную просто сжималось сердце. Огни городов, некогда ожерельями горевшие вдоль берегов континентов, бесследно исчезли.
Куда бы ни смотрел Коля, везде было одно и то же — кроме редких, очень редких исключений. Посреди пустыни он порой различал искорки костров, хотя уже знал по опыту, что это могут быть вспышки молний. Больше костров было видно в Средней Азии, ближе к границам Монголии. В той области, где когда‑то находился Ирак, похоже, даже стоял город, но маленький, изолированный, и по ночам его огни мерцали, как могут мерцать фонари и факелы, но никак не электрическое освещение. Сейбл утверждала, что заметила какие‑то признаки обитания людей в районе Чикаго. Как‑то раз экипаж «Союза» разволновался, увидев довольно яркое свечение вдоль западного побережья Соединенных Штатов. Но оказалось, что это — тектонический разлом, реки лавы, вытекающей из разорванной почвы. Вскоре лава скрылась под громадными тучами пепла и пыли.
На первый взгляд впечатление создавалось такое, что человечество исчезло: только эта мысль и напрашивалась. Что же до семейства — его жены Нади и сыновей, — то Москва пропала, испарилась, вся Россия опустела.
Космонавты осторожно говорили о том, что могло послужить причиной такой грандиозной метаморфозы. Возможно, мир обезлюдел вследствие глобальной войны. Такая гипотеза представлялась самой реальной. Но если так, то космонавты непременно должны были услышать в эфире военные приказы, увидели бы вспышки взлетающих межконтинентальных баллистических ракет, услышали бы чьи‑то крики о помощи, увидели бы горящие города — помоги им Бог. А какая, спрашивается, сила смогла перетащить громадные массивы льда или зеленые посадки и разместить их в таких неподобающих местах?
В разговорах космонавты слишком далеко не заходили. Вероятно, всем им недоставало воображения, чтобы осознать то, что они видели. А может быть, они боялись, что от их бесед о случившемся все станет реальным.
Коля пытался занять себя работой. Блок наружных датчиков «Союза» функционировал нормально. Этот блок, разработанный для фотографирования орбитальной станции снаружи, обладал практически неограниченной электронной памятью для хранения изображений. Николай без труда развернул блок к Земле. Орбита «Союза», повторявшая орбиту исчезнувшей станции, не покрывала планету целиком, но все же захватывала большие территории к северу и к югу от экватора, и по мере того, как Земля вращалась, в объектив камеры попадали все новые и новые регионы. У Николая, делавшего снимки с орбиты, была возможность составить фотографический отчет о состоянии Земли.
«Союз» одиноко кружил на орбите. Николай старался держать в узде свои чувства и страхи и не делать поспешных выводов. Он просто регистрировал все, что видел. И все же странно было думать о том, что где‑то в обширной электронной памяти фотоблока хранятся снимки МКС, сделанные сразу после отстыковки. А теперь станции не стало, и ее исчезновение явилось первой ноткой в разыгрывающейся вокруг космонавтов симфонии странности.
Сейбл сердитым тоном интересовалась, какой смысл в этой терпеливой фотосъемке. Вот ее проект с радиопередатчиком был направлен на поиск и установление связи, и эта связь могла помочь им остаться в живых. А от снимков какой толк? Но Николай не считал нужным оправдываться. Кроме его никто бы не стал этим заниматься, а ему казалось, что Земле нужен свидетель ее преображения.
Насколько он понимал, его жена и дети исчезли. Если это было правдой, то какой смысл во всем, чем бы они теперь ни занимались?
Климат, судя по всему, стал очень неустойчивым. На океаны обрушивались обширные атмосферные фронты с низким давлением и гнали воду к суше и провоцировали сильнейшие электрические грозы. Из космоса это выглядело завораживающе: молнии сверкали, извивались между тучами и давали начало цепным реакциям. В итоге гроза могла охватить целый континент. А на экваторе тучи собирались колоссальными грудами, и Коле порой казалось, что они тянутся к нему, и иногда он представлял себе, как «Союз» врезается в эти грозовые громады. Наверное, моря и воздух были такими же черными, как эти тучи. Шли дни, и видимость становилась все хуже. Но, как ни странно, Колю это немного утешало: он словно бы, как в детстве, верил, что что‑то злое и плохое исчезло, если он его не видит.
Когда становилось совсем невмоготу, Николай доставал свое лимонное деревце. Это деревце — маленькое, как бонсаи, — на МКС было одним из объектов Колиных экспериментов. Когда истекли первые сутки на борту «Союза», он вытащил его из ранца и теперь хранил под креслом. В один прекрасный день на борту громадных космических лайнеров, совершающих межпланетные рейсы, люди станут выращивать овощи и фрукты, и Николая будут вспоминать, как пионера, как создателя нового способа культивирования жизни за пределами Земли. Теперь, судя по всему, на эти романтические перспективы уповать не стоило, но крошечное деревце осталось. Коля подносил его к иллюминатору, чтобы на него попадали лучи солнца, и обрызгивал его листочки изо рта драгоценной водой. А когда он зажимал листочек между пальцами и легонько потирал, он чувствовал запах, напоминавший ему о доме.
Необычность преобразившейся планеты, окутанной облаками, сильно контрастировала с почти кухонным уютом «Союза», и порой казалось: все, что творится за иллюминаторами, — просто световое шоу, ничего настоящего.

На десятый день, ближе к полудню, Сейбл просунула голову в отверстие люка, соединявшего посадочный модуль с жилым отсеком.
— Если у вас не назначено других встреч, — объявила она, — думаю, нам надо поговорить.
Мужчины полулежали в креслах, укрывшись тонкими одеялами, и старались не смотреть друг на друга. Сейбл скользнула на свое место.
— У нас все заканчивается, — без обиняков начала Сейбл. — Заканчивается еда, вода. Воздух затхлый, сырость жуткая, и у меня не осталось тампонов.
Муса попробовал возразить:
— Но ситуация на Земле не нормализовалась...
— Ой, перестань, Муса, — рявкнула Сейбл. — Разве не ясно, что ситуация теперь никогда не нормализуется? Что бы ни случилось с Землей — ну, в общем, похоже, теперь так и будет. И с Землей, и с нами.
— Мы не можем приземлиться, — негромко проговорил Николай. — У нас нет поддержки с Земли.
— Технически, — заметил Муса, — мы могли бы произвести посадку самостоятельно. Автоматизированные системы «Союза»...
— Вот‑вот, — подхватила Сейбл. — Это тот самый «маленький космический кораблик, который много чего умел», так ведь?
— Но кто нас будет извлекать из модуля? — не отступался Николай. — Ни вертолетов, ни медиков. Мы все провели в космосе три месяца и еще десять незапланированных дней. Мы все будем слабыми, как котята. Мы не сможем сами выбраться из посадочного модуля.
— Тогда, — проворчал Муса, — нужно совершить посадку где‑то поблизости от людей — от любых людей — и положиться на их милосердие.
— Это не самая лучшая перспектива, — высказалась Сейбл, — но какой у нас выбор? Оставаться на орбите? Ты этого хочешь, Ник? Торчать тут и делать снимки, пока у тебя от жажды язык к нёбу не присохнет?
Николай ответил:
— Возможно, такой конец все же лучше того, что нас может ожидать внизу.
Здесь, внутри постепенно умирающего «Союза», он хотя бы находился в знакомой среде. Он не имел ни малейшего представления о том, что они увидят, совершив посадку, и не был уверен в том, что у него хватит храбрости увидеть это.
Муса протянул свою медвежью ручищу и опустил на колено Николая.
— Ни тренировки, ни наши традиции — ничто не подготовило нас к тому, что происходит теперь. Но мы — русские. И если мы — последние русские на свете, что вполне может быть, то мы должны жить или умереть с подобающим достоинством.
У Сейбл хватило ума промолчать. Николай неохотно кивнул.
— Значит, совершаем посадку.
— Слава богу, — облегченно выдохнула Сейбл. — Весь вопрос в том — где?
«Союз» был разработан с учетом посадки на сушу.
«И очень хорошо, — подумал Коля, — потому что посадка на поверхность океана, некогда использовавшаяся американцами, — это для нас, в отсутствие наземной поддержки, верная гибель».
— Мы можем решить, в каком месте начать вход в атмосферу, — сказал Муса. — Но потом мы станем заложниками автоматического режима. Как только мы отсоединим парашют, мы утратим власть над своей судьбой. У нас даже нет прогноза погоды — ветер может прокатить нас по земле на несколько сотен километров. Нам нужно место для надежной посадки. Это значит, что приземляться нужно в Средней Азии, как и планировали руководители и разработчики.
Похоже, он ожидал, что Сейбл начнет спорить, но она пожала плечами и сказала:
— Не такая уж плохая мысль. В Центральной Азии есть признаки наличия людей — ничего современного, конечно, но люди там явно обитают. Вспомнить хотя бы все те костры, которые мы замечали в этом регионе. Нам нужно найти людей, и там их искать можно не хуже, чем в любом другом месте.
Это выглядело логично, но Коля заметил, как сурово Сейбл поджимает губы — она словно бы что‑то подсчитывала, строила прогнозы о том, что будет после посадки.
Муса хлопнул в ладоши.
— Отлично. Решено. Нет причин медлить. Теперь мы должны подготовить корабль к...
Из жилого отсека донеслось жужжание.
— Черт, — ругнулась Сейбл. — Это мой радиоприемник.
Одним ловким движением она выскользнула в отверстие люка.

Простое детекторное устройство, собранное Сейбл, действительно поймало два сигнала. Один представлял собой равномерную пульсацию, громкую, но, судя по всему, автоматизированную. Этот сигнал поступал из точки, расположенной в районе Ближнего Востока. А второй сигнал представлял собой человеческий голос, хриплый и еле слышный.
— ... Отик. Говорит старший уоррент‑офицер Кейси Отик, военнослужащий ВВС США и ООН, веду передачу из форта Джамруд в Пакистане, вызываю на связь любую радиостанцию. Пожалуйста, отзовитесь. Говорит старший уоррент‑офицер Кейси Отик...
Сейбл радостно улыбнулась и продемонстрировала ослепительно‑белые зубы.
— Американец, — гордо выговорила она. — Я так и знала!
Она принялась поспешно настраивать собранный «на коленке» приемник‑передатчик, торопясь ответить, пока «Союз» не ушел из зоны приема радиосигнала.

12
ЛЕД

В тот день, когда отряд под руководством Бисезы должен был отправиться в разведку, трубач сыграл зорю в пять утра. Бисеза проснулась с трудом, ее организм все еще не привык к этому часовому поясу. Встав и умывшись, она пошла искать своих товарищей.
Быстро позавтракав, отряд собрался в путь. Вещей с собой взяли немного. Для сопровождения Бисезы была выделена группа из двадцати пехотинцев, большей частью — сипаев, командовал которыми новоиспеченный капрал Бэтсон. Кроме того, в отряд напросились Джош и Редди. Оба заявили, что не желают пропустить эту вылазку. Все шли пешком: капитан Гроув по вполне понятным причинам не желал рисковать мулами, которых у него насчитывалось не так много. Журналистов капитан отпустил без особой охоты. Пуштуны, похоже, пока не думали нападать ни с севера, ни с запада; оттуда за последние дни не прилетело ни единой снайперской пули. Даже пуштунские деревни словно бы исчезли — будто на планете совсем не осталось людей, кроме как в Джамруде. Но Гроув настаивал на том, чтобы в отряде постоянно поддерживалась воинская дисциплина.
Итак, они вышли из крепости. Вскоре Джамруд скрылся за горизонтом, и в мире стало пусто — словно больше никого, кроме них, на свете не было. Пошел десятый день с тех пор, как Бисеза «села на мель».
Путь оказался нелегким. Отряд пробирался по местности, которую иначе как гористой пустыней никто бы не назвал. К полудню наступала страшная жара, хотя был март — если это действительно все еще был кусочек марта тысяча восемьсот восемьдесят пятого года. А по ночам, как стало вскоре ясно Бисезе, температура падала ниже нуля. Правда, она не особо страдала в своем летном комбинезоне, сшитом из всепогодной ткани, произведенной в две тысячи тридцать седьмом году. Британские солдаты были экипированы намного хуже — шерстяные куртки, пробковые шлемы. И нешуточная нагрузка — оружие, боеприпасы, одеяла‑скатки, продовольствие и вода. Но никто не жаловался. Все явно были привычны к такому грузу и знали кое‑какие хитрости, способные порой облегчить солдатскую долю — например, задубевшую кожу ботинок можно было размягчить с помощью мочи.
Бэтсон, следуя наставлениям капитана, высылал вперед пикетчиков. Солдаты быстрым шагом уходили вперед и взбирались на очередной из множества холмов или невысоких кряжей. Прикрытые сзади винтовками своих товарищей, они смотрели, не засели ли за холмом пуштуны. Отряд продвигался на север, и отдельные холмы уже возвышались над дорогой метров на триста. Пикетчикам приходилось тратить минут по сорок на подъем, но остальные все равно не трогались с места до тех пор, пока передовая группа не забиралась на вершину и не давала знак, что можно двигаться дальше. Конечно, эти паузы удручали, но зато отряд успевал отдыхать во время этих привалов и медленно, но верно продвигался вперед.
По пути им стали попадаться точно такие же шары, как тот, который в Джамруде окрестили Оком. Они безмолвно висели в воздухе на расстоянии в километр с небольшим друг от друга. Бэтсон помечал их местоположение на карте. Вскоре они стали такими же привычными, как самое первое Око, и люди перестали их замечать — все, кроме Бисезы. Она поймала себя на том, что опасается поворачиваться к Оку спиной, словно речь и вправду шла о глазах, смотревших ей вслед.
— Ну и страна, — проговорил Редди, обратившись к Бисезе, когда они пробирались через довольно обширную каменистую пустошь. Он указал на шеренгу сипаев, шагавших впереди. — Горстки простолюдинов, зажатые между пустыми небесами и изможденной, бесплодной землей. Вся Индия более или менее такая. Просто граница — это что‑то вроде горькой квинтэссенции. Тут трудно придерживаться привычного догматизма.
— Как странно в вас смешаны молодость и старость, Редди, — отозвалась Бисеза.
— Благодарю. А вам, наверное, кажется просто‑таки первобытной эта ходьба — при том что у вас, в будущем, полным‑полно летающих машин, думающих коробочек и самых разных чудесных приспособлений для ведения войны.
— Вовсе нет, — возразила Бисеза. — Ведь я тоже солдат, не забывайте, и мне довелось немало прошагать. Невзирая на развитие техники, в любой армии всегда на первом месте дисциплина и собранность. Кроме того, британские вооруженные силы являлись... прошу прощения, являются для своего времени технически неплохо оснащенными. С помощью телеграфа послание из Индии доходит до Лондона за несколько часов, у вас самые лучшие в мире военные корабли, ваши поезда быстро перевозят пассажиров внутри страны. Вы обладаете тем, что мы называем способностью быстро реагировать.
Редди кивнул.
— Эта способность позволила обитателям небольшого острова создать и сохранять мировую империю, мадам.
В качестве попутчика и собеседника Редди всегда был интересен, пусть и не всегда приятен. Солдатом он, конечно же, не был. Ипохондрик по натуре, он то и дело жаловался, что у него стерты ноги, болят глаза, голова, ноет спина или что‑нибудь еще, от чего ему «нездоровится». И все же он мирился с этим. Во время привалов он усаживался в тени какого‑нибудь валуна или под деревом и делал заметки в потрепанном блокноте или писал стихи. Сочиняя стихи, он негромко напевал — видимо, это помогало ему сохранять стихотворный размер. Писал Редди неаккуратно, резко и порывисто и постоянно ломал карандаши или нечаянно рвал бумагу.
Бисеза все еще с трудом верила, что это он. А он, со своей стороны, упорно пытался уговорить ее рассказать ему о будущем.
— Мы уже договорились, — сдержанно отозвалась Бисеза в очередной раз, когда Редди пристал к ней с расспросами. — Я не знаю, имею ли право отвечать. И не думаю, что вы представляете, до какой степени все это необычно для меня.
— То есть?
— Для меня вы — Редди, здесь и сейчас, живой, настоящий. И все же на вас лежит тень будущего, тень, отброшенная Киплингом, которым вы станете.
— Боже милосердный, — пробормотал стоявший рядом Джош. — Я об этом не задумывался.
— Кроме того, — она обвела рукой безлюдную местность. — Все изменилось, мягко говоря. Кто знает, на самом деле ваша истинная судьба — это все то, что написано о вас в ваших многочисленных биографиях?
— Ага, — задумчиво протянул Редди. — Но если это и вправду так — если мое утраченное будущее стало фантазмом, искусительным сном синего чертика, — тогда какой вред в том, что я об этом будущем узнаю? — Бисеза покачала головой.
— Редди, разве недостаточно того, что я слышала ваше имя "Через сто пятьдесят лет после нынешних дней?
Редди довольно глубокомысленно кивнул.
— Вы правы, такое не суждено узнать о себе большинству людей, и мне следует возблагодарить некое многорукое божество за то, что оно прислало мне эту весть.
Джош укоризненно покачал головой.
— Редди, и как ты только можешь так спокойно к этому относиться? Я, пожалуй, более тщеславного человека, чем ты, в жизни не встречал. Знаете, Бисеза, он ведь задолго до того, как вы вторглись в нашу жизнь, был убежден, что ему суждено величие. А теперь он хочет, чтобы вы засвидетельствовали это лично — как вестник из будущего. И мне кажется, он считает, что все эти перемещения предназначались исключительно для него!
Редди остался невозмутимым.
В первый день похода они встретились еще с одним необычным явлением.
Отряд подошел к линии Разрыва на земле. Это было нечто вроде ступени, высеченной в каменистой почве, не более полуметра высотой. Обнажившаяся порода представляла собой вертикальную, гладко отполированную стенку, а разрез в почве шел идеально прямой линией от горизонта до горизонта. Взобраться на ступень и спрыгнуть с нее труда не составляло, но солдаты остановились, в неуверенности переминаясь с ноги на ногу.
Джош подошел к Бисезе.
— Ну, — спросил он у нее, — что вы об этом скажете? На мой взгляд, это выглядит так, словно кто‑то здесь прилепил друг к дружке два куска мира.
— Думаю, все именно так и есть, Джош, — полушепотом отозвалась Бисеза. Она присела на корточки и потрогала гладкую поверхность камня. — Этот регион отличается тектонической активностью... Индия вдвигается в Азию... если взять два больших участка суши, разделенных во времени друг от друга на несколько сотен тысяч лет или больше, получится именно такая разница уровней...
— Я вас едва понимаю, — признался Джош.
Бисеза встала и отряхнула пыль с брюк. Потом наклонилась вперед, вытянула руку вперед, но когда ее пальцы пересекли в воздухе линию Разрыва, она отдернула руку и пробормотала:
— А ты чего ожидала, Бисеза? Силового поля? Отбросив растерянность, она вспрыгнула на ступень и сделала несколько шагов — то ли в будущее, то ли в прошлое.
Джош, а за ним и все остальные забрались на уступ и продолжили путь.
На следующем привале Бисеза пригляделась к язвочке на щеке у Редди, которую он называл «лахорской болячкой». Сам он полагал, что язвочка развилась после укуса муравья. Доктор прописал ему кокаин, но он не помогал. С полевой медициной Бисеза была знакома не слишком хорошо, но решила, что язва, скорее всего, лейшманиозная, вызванная особой песчаной мухой, откладывающей личинки под кожу животных и людей. Бисеза стала обрабатывать язву на щеке Редди лекарствами из своей аптечки, и болячка вскоре начала очищаться и затягиваться. Позднее Редди скажет, что это маленькое чудо сильнее всего прочего — даже сильнее весьма впечатляющего появления Бисезы в вертолете — убедило его в том, что эта женщина действительно из будущего.

Около четырех часов дня у подножия холма солдаты начали разбивать лагерь для ночевки. Они составили «елочками» винтовки, сняли ботинки и обулись в chap‑lies — сандалии, которые несли с собой в мешках. Затем из тех же мешков были извлечены маленькие лопатки, и все, включая Джоша, Бисезу и Редди, занялись сооружением невысокого вала из камней и щебня и рытьем ям для спанья. Все это предназначалось для защиты от коварных атак пуштунов, хотя никаких пуштунов отряду в тот день не встретилось. Работать после дневного перехода было трудновато, но управились примерно за час. Бисеза вызвалась добровольцем в ночной дозор, но Бэтсон вежливо отказал ей.
Поужинали вареным мясом с рисом — просто, но сытно после долгого пути. Джош постарался устроиться поближе к Бисезе. Она в свою еду положила какие‑то маленькие таблеточки, а в воду — таблетки покрупнее. Они назывались «пьюритабс» и предназначались, по словам Бисезы, для уничтожения микробов в воде и прочих жидкостях. Конечно, ее запаса этих чудес двадцать первого века не могло хватить навечно, но все‑таки она надеялась, что с их помощью сумеет акклиматизироваться.
Бисеза улеглась в яму, укрывшись легким пончо и подложив под голову поясную сумку. Затем она достала из кармана маленькое светло‑голубое устройство, которое называла «телефоном», и поставила его на землю рядом с собой. Почему‑то Джош не слишком сильно удивился, когда маленькая игрушка обратилась к хозяйке:
— Музыку, Бисеза?
— Что‑нибудь отвлекающее.
Из крошечной машины полилась музыка — громкая и оживленная. Солдаты вытаращили глаза, а Бэтсон крикнул:
— Ради бога, приглушите это!
Бисеза повиновалась и убавила громкость. Музыка звучала еле слышно.
Редди театрально зажал уши ладонями.
— Всевышние боги! Что это за варварство? — Бисеза рассмеялась.
— Будет вам, Редди. Это всего лишь оркестровая аранжировка нескольких классических образцов гангстерского рэпа. Им уже несколько десятков лет — это музыка для бабушек!
Редди разворчался, как человек лет пятидесяти.
— Просто не могу поверить, что европейцев когда‑либо соблазнят подобные ритмы.
Желая подчеркнуть свой протест, он взял одеяло и отправился к дальнему краю маленького лагеря. Джош остался наедине с Бисезой.
— Вообще вы ему нравитесь.
— Кому? Редди?
— Это уже случалось с ним раньше — его влечет к женщинам старше его, с сильным характером. Возможно, он изберет вас одной из своих муз, как он это называет. А быть может, даже при том, что его судьба теперь неясна, этот удивительный опыт сможет дать человеку с таким богатым воображением новые направления в творчестве.
— Он вроде бы сочинил несколько футуристических произведений...
— Значит, все же он может приобрести больше, чем потерять...
Бисеза вертела в руке свой телефон, слушала свою странную музыку, и ее лицо постепенно смягчалось.
«Наверное, это ностальгия, — подумал Джош. — Ностальгия по будущему».
Он поинтересовался:
— А ваша дочь любит эту музыку?
— Любила, когда была маленькая, — ответила Бисеза. — Мы вместе под нее танцевали. Сейчас ей восемь лет, и эта музыка для нее уже устарела. Теперь она в восторге от новых звезд синти‑музыки, а она целиком создается компьютерами... в смысле, машинами. Маленькие девочки обожают, чтобы их кумиры были в безопасности, а что надежнее имитации?
Джош из этих объяснений мало что уразумел, но был зачарован очередным прикосновением к незнакомой и малопонятной культуре. Он осторожно проговорил:
— Должно быть, вы скучаете по кому‑то еще — кто остался на той стороне.
Бисеза прищурилась и посмотрела на него в упор. Джош, к стыду своему, понял, что она точно знает, что именно его интересует.
— Я уже несколько лет не замужем, Джош. Отец Майры умер, и больше у меня никого не было. — Она положила голову на согнутую в локте руку. — Знаете, кроме Майры, я о людях в целом не сильно тоскую. Этот маленький телефон мог связать меня со всем миром, с целой планетой. И куда ни брось взгляд — всюду анимация: реклама, новости, музыка, разные цвета, двадцать четыре часа в сутки. Непрерывный поток информации.
— Звучит потрясающе.
— Наверное, да. Но я к этому привыкла.
— Тут тоже есть свои радости. Вдохните... Чувствуете? Уже ощущается морозец... Горит костер — и знаете, вы скоро научитесь отличать одну древесину от другой только по запаху дыма...
— И еще кое‑чем пахнет, — негромко произнесла Бисеза. — Мускусом. Как в зоопарке. Тут есть дикие звери. Такие звери, каким тут быть не полагается — даже в ваше время.
Джош потянулся к Бисезе и порывисто сжал ее руку.
— Здесь нам нечего бояться, — заверил он ее. Она не отдернула руку, но и не сжала его пальцы в ответ. Через пару секунд он неуверенно отстранился. — Я‑то ведь в большом городе родился. В Бостоне. Так что все это — эта жизнь под открытым небом — для меня в новинку.
— А как вы сюда попали?
— Особых планов у меня не было. Просто, знаете, я всегда был любознателен, мне всегда хотелось заглянуть за угол, посмотреть, что делается в соседнем квартале. Я принимал одно безумное предложение за другим, пока в конце концов не оказался здесь, на краю света.
— На самом деле вы оказались гораздо дальше, Джош. Но я так думаю, вы как раз из тех людей, которые способны пережить наше странное приключение.
Она смотрела на него чуть насмешливо — может быть, она над ним подтрунивала.
Джош упрямо продолжал гнуть свою линию.
— Вы не похожи на тех солдат, которых я знаю. Бисеза зевнула.
— Мои родители были фермерами. Они владели большим экологически чистым участком земли в Чешире. Я была единственным ребенком. Ферма должна была перейти мне по наследству — и я очень любила эти места. Но когда мне было шестнадцать, отец взял да и продал хозяйство. Видимо, решил, что я никогда не буду всерьез этим заниматься.
— А вы собирались.
— Собиралась. Я даже подала заявление в сельскохозяйственный колледж. Произошел разрыв с родителями. А может быть, он и так существовал и только стал явным. Мне захотелось уехать. Я перебралась в Лондон. Потом, как только позволил возраст, я поступила на службу в армию. Конечно, я понятия не имела о том, каково будет в армии — физическая подготовка, муштра, оружие, учения. Но я свыклась с этим.
— Не могу представить, что вы кого‑то убиваете, — признался Джош. — А ведь солдаты обязаны это делать.
— В мое время — не обязаны, — ответила Бисеза. — По крайней мере, в британской армии. Миротворчество — вот для чего мы отправляемся на задания по всему миру. Конечно, иногда убивать приходится, иногда даже приходится вступать в войну ради поддержания мира — а это уже совсем другое дело.
Джош откинулся на спину и стал смотреть на звезды.
— Так странно слышать, как вы рассказываете о своих ссорах с родителями, о нарушении связи, об утраченных амбициях. Когда я думаю об этом, мне представляется, что через сто пятьдесят лет люди станут слишком мудрыми, чтобы их мучили такие проблемы — что люди слишком сильно эволюционируют, как сказал бы профессор Дарвин!
— О, я не думаю, что мы так уж сильно эволюционировали, Джош. Но кое к чему стали относиться мудрее. К религии, например. Возьмите хотя бы Абдыкадыра и Кейси. Правоверный мусульманин и человек, притворяющийся христианином. Казалось бы, они должны быть так далеки друг от друга. Но они оба экуменисты.
— Это от греческого слова... «эйкумена»?
— Да. За последние несколько десятков лет мы не раз были близки к развернутому конфликту между христианством и исламом. Если заглянуть в глубь веков, это покажется абсурдным: у этих религий общие корни; и та, и другая в основе своей призывает к миру. Но все попытки примирения на высоком уровне, все переговоры епископов и мулл ничего не давали. Экуменизм — это движение обычных людей, пытающихся добиться того, что не удалось сделать на высшем уровне. Движение настолько мало финансируется, что существует почти подпольно, но все же оно есть и пробивает себе дорогу.
Этот разговор заставил Джоша осознать, как далеко от него то время, в котором живет Бисеза, как мало он в этой жизни понимает. Он осторожно осведомился:
— И что же, Бог в ваши дни изгнан, как предсказывали некоторые мыслители?
Бисеза растерялась.
— Не изгнан, Джош. Но мы стали лучше понимать самих себя. Мы понимаем, почему нам нужны боги. В мое время находятся некоторые, кто рассматривает все религии как психопатологию. Они указывают на тех, кто готов подвергать пыткам и убивать своих единоверцев за расхождения в считанные проценты в весьма туманной идеологии. Но есть и другие, которые говорят, что, несмотря на все свои недостатки, религии представляют собой попытки найти ответы на самые главные вопросы бытия. Пусть они ничего не говорят нам о Боге, зато очень много объясняют, что такое — быть человеком. Экуменисты надеются, что объединение религий приведет не к их растворению друг в друге, а к обогащению — это как возможность разглядеть драгоценный камень с разных сторон. И быть может, эти робкие шаги — наша единственная надежда на истинное Просвещение в будущем.
— Звучит утопически. И что же, хоть что‑то получается?
— Медленно, как и миротворчество. И если мы создаем утопию, то делаем это во мраке. Но, наверное, мы все‑таки стараемся как можем.
— Чудесное видение, — восторженно выдохнул Джош. — Будущее, судя по всему, удивительное место. — Он повернул голову и посмотрел на Бисезу. — И как это волнующе — находиться здесь с вами... и быть отверженными во времени вместе!
Она протянула руку и прикоснулась к его губам кончиком пальца.
— Спокойной ночи, Джош.
Она повернулась на другой бок, закуталась в пончо и затихла.
Джош лежал на земле, смотрел на звезды, и его сердце билось учащенно.

На следующий день начался подъем, земля уходила все более круто вверх, появились трещины и овраги, совсем исчезла растительность. Прозрачный воздух становился все более разреженным и холодным, а с севера дул пронизывающий до костей ветер, хотя солнце светило ярко. Теперь не приходилось сомневаться, что не стоит бояться ни пуштунов, ни кого бы то ни было еще, и Бэтсон отменил пикетирование. Отряд стал продвигаться вперед быстрее.
Всепогодный летный комбинезон Бисезы хорошо защищал ее, а вот остальные страдали. Сражаясь с ветром, солдаты заворачивались в одеяла и переживали из‑за того, что не захватили зимние шинели. Редди и Джош помрачнели, замкнулись в себе, словно ветер выдул из них всю энергию. Но никто не ожидал такой погоды: даже ветераны пограничной зоны утверждали, что не помнят такого холодного марта.
И все же отряд упрямо продвигался вперед. Большую часть времени даже Киплинг не жаловался. Утверждал, что так холодно, что рот открывать не хочется.
Четырнадцать из двадцати солдат были индусами. Бисезе показалось, что европейцы сторонятся сипаев, что индусы и одеты, и вооружены хуже.
Редди объяснил:
— Когда‑то на одного британца приходилось десять индусов. Но после Восстания все изменилось. Теперь на одного британца индусов всего трое. Лучшее оружие и вся артиллерия — в руках британцев. Индусов, правда, используют как погонщиков мулов. Кому же захочется муштровать и вооружать потенциальных инсургентов. С точки зрения здравого смысла тут все оправданно. Между прочим, в индийской гражданской администрации состоит всего около тысячи человек — и все это отчаянные храбрецы с равнин! — и эта тысяча пытается управлять страной, где живет четыреста миллионов. Только за счет военной поддержки эта авантюрная затея и работает.
— Но именно поэтому, — мягко заметила Бисеза, — вы и должны пестовать индийскую элиту. Это не Америка и не Австралия. Британские колонисты и их потомки никогда не превзойдут индусов по численности.
Редди покачал головой.
— Вы говорите о все возрастающей массе бабу — при всем моем к вам уважении! Такая мысль годится для Лондона, но не здесь. Вероятно, вам известно о Лукноу, где перебили всех белых? Мы сидим на пороховой бочке! Пусть мы лишаем себя самых лучших стрелков, но кружить бабу головы мечтами о свободе и самоопределении — это значит вручать им самое мощное оружие. Оружие, которым они еще не готовы воспользоваться.
Бисеза была готова взбунтоваться против такого высокомерного патронажа, но она понимала, что Редди на самом деле всего лишь представитель своего класса — просто более откровенный, чем остальные. Бисезу немного утешало то, что Редди сильно ошибался насчет будущего — даже насчет того, что произойдет при его жизни. Не случится столкновения между русскими и соварами в Средней Азии, которого так боялись в Лондоне. В действительности Британия и Россия станут союзниками перед лицом нового, общего для них врага в лице кайзера. Империя всегда проповедовала захват земель и прибыль, но Британия в этом регионе оставляла не такое уж плохое наследство. В Индии сохранялась хорошо отлаженная структура гражданской власти, и вплоть до того времени, когда жила Бисеза, Индия оставалась вторым по численности населения демократическим государством в мире, уступая только Европе. Но расставание из лучших побуждений, предпринятое после ухода раджи от власти, с самого начала сопровождалось напряженностью, и эта напряженность в конце концов привела к ужасному разрушению Лахора.
«Но это было очень давно», — напоминала себе Бисеза.
Она пробыла здесь всего несколько дней, но, похоже, заметила кое‑какие перемены в поведении сипаев. Они не так уж подобострастно относились к британцам — словно уже знали что‑то о будущем, словно догадывались, что такие бабу, как Ганди и сама Бисеза, в конце концов одержат победу. Даже если бы время опять склеилось, восстановилось, Бисеза не поверила бы, что внутри этого отрезка истории, приправленного ее собственным настоящим временем, все будет так же, как было раньше.
Их путь пролегал по высоким холмам. Северный ветер разгуливал по оврагам и долинам, зажатым между обрывистыми стенами. Идти было все труднее, но пока это были всего‑навсего предгорья.
Наконец, преодолев последнюю тесную долину, отряд оказался перед горами. Вершины были покрыты яркими серовато‑белыми ледниками, спускавшимися от горных пиков по крутым склонам. Даже отсюда, с расстояния в несколько километров, Бисеза слышала треск и стоны, издаваемые ледяными реками, пробивавшими себе дорогу по неровным бокам гор.
Все остановились и замерли как вкопанные.
— Боже милосердный, — вырвалось у Редди. — Сипаи говорят, что раньше так не было.
Бисеза достала инфракрасные очки, и, включив режим бинокля, осмотрела подножия гор. Лед лежал только до определенной линии.
— Думаю, это кусок ледниковой эпохи.
Редди, приплясывая на месте от холода, обхватил себя руками.
— Ледниковая эпоха... Да‑да... Я слышал это выражение. Профессор Агассис*, кажется... Противоречащая идея... Значит, теперь она ничему не противоречит!
— Еще один сдвиг во времени? — спросил Джош.
— Смотрите.
Бисеза указала на основания гор. Там ледник заканчивался резким обрывом. Но языки глетчеров продолжали медленно, но верно спускаться с гор, и Бисеза видела, как трескается стена ледяного обрыва, как от нее откалываются огромные куски, похожие на айсберги, а после них остаются ослепительно‑голубые расселины. Снизу ледяной уступ уже подтаивал, и по склонам гор в низины стекали потоки воды.
— Думаю, это еще одна поверхность. Как та ступень на равнине. Скачок назад от десяти тысяч до двух миллионов лет.
— Да, — выговорил Джош, выпустив изо рта облачко пара. — Понимаю. Еще одна граница между мирами — а, Редди?
Но бедняга Редди, страдавший близорукостью, ничего не видел через свои заиндевевшие очки.
— Надо возвращаться, — проговорил Бэтсон, стуча зубами. — Мы увидели то, за чем пришли, дальше нам не пройти.
Солдаты с ним согласились.
Тут запищала рация Бисезы. Она вынула из кармана наушники и надела их. Кейси вышел с ней на связь на коротких волнах. Один из разведывательных отрядов капитана Гроува заметил в долине Инда какую‑то многочисленную армию. А еще Кейси получил сигнал на свой самодельный радиоприемник. Сигнал из космоса. Сердце Бисезы забилось часто‑часто.
Все было за то, чтобы вернуться в форт.
Прежде чем отвернуться, Бисеза еще раз посмотрела в бинокль на растрескавшийся край ледника.
«Нечего удивляться тому, что так изменилась погода, — подумала она. — Этих льдов тут быть не должно».
Дувшие от ледника холодные ветры переменили климат на много километров вокруг, а когда льды растают, здесь появятся полноводные реки, начнутся наводнения. То есть все это случится, если все останется, как есть, если больше не произойдет никаких подвижек во времени...
Краем глаза Бисеза уловила какое‑то движение. Она вернулась взглядом к этому месту, увеличила изображение. Две, три... четыре фигуры шагали по холодной синей тени, отбрасываемой ледником. Они держались прямо и были одеты во что‑то темное и тяжелое — может быть, в шкуры животных. В руках они держали то ли палки, то ли копья. Сами люди — если это были люди — отличались невысоким ростом и мускулистостью, их плечи были широки и покаты.
«Похожи на игроков из команды по американскому футболу, — подумала Бисеза. — Кейси, только не обижайся».
А над странными созданиями в воздухе повисла цепочка крошечных искорок — это были серебристые шары, Очи.
Одно из существ остановилось и посмотрело в ее сторону. Заметил, как сверкнули стекла ее очков? Бисеза быстро поставила увеличение на максимум. Изображение получилось размытым и дрожащим, но все же она смогла разглядеть лицо. Оно было широким, почти без подбородка, с мощными скулами, массивными надбровными дугами и невысоким лбом, заросшим густыми косматыми черными волосами. Из крупного и довольно длинного носа валил пар, он вырывался одинаковыми порциями, как из какого‑нибудь двигателя. Не человек... не совсем человек... и все же Бисеза испытала атавистический шок узнавания. А потом изображение превратилось в смешение белого и голубого цветов.

13
ОГНИ В НЕБЕ

Легче не становилось. Редко выдавался день, когда небо не надувалось грозовыми тучами. На Джамруд то и дело обрушивались ливни, порой даже выпадал град — хотя, казалось бы, откуда ему было взяться. Сипаи утверждали, что такой погоды не помнят.
У британских военных тревог, правда, хватало и помимо погоды. То и дело разведчики приносили новые краткие донесения о войске, наступавшем с юго‑запада, и британцы ломали головы над тем, как раздобыть более достоверные сведения.
Но невзирая на все свои трудности, отверженные обитатели Джамруда узнавали теперь намного больше о своем новом мире: экипаж «Союза», продолжавший одиноко кружить над планетой, присылал на импровизированную принимающую аппаратуру Кейси фотоснимки поверхности Земли и другие данные. Для хранения, обработки и показа данных Кейси использовал всю электронику, какая только осталась в рабочем состоянии на борту «Пташки».
Получаемые с «Союза» искаженные грозами снимки изменившейся планеты обескураживали, но все же притягивали к себе всех, кто их рассматривал — пусть и по‑разному. Бисеза полагала, что эти снимки, будучи сами по себе пугающими, все равно напоминали Кейси и Абдыкадыру о родине, о доме, где они привыкли к возможности получать такие изображения когда угодно. Но скоро «Союз» должен был упасть на землю, и с ним должен был закрыться этот единственный «глаз» в небе.
Что же до людей из тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, то Редди, Джош, капитан Гроув и все остальные сначала только ахали и охали, глядя на компьютерные софтскрины и другие хитрые устройства: Кейси и Абдыкадыра успокаивала привычность, а Редди и всех прочих потрясала новизна. Затем, когда британцы более или менее привыкли к технике, их поразило чудо возможности смотреть на планету из космоса. И хотя «Союз» находился в нескольких сотнях километров от поверхности, вид скругленного горизонта, плотных масс облаков, плывущих на разной высоте, или знакомые очертания суши вроде треугольника Индии или изрезанных берегов Британии — все это повергало их в полный восторг.
— Я никогда даже представить себе не мог, что возможна такая божественная перспектива, — признался Редди. — О да, да, все знают, как велик наш мир — в большущих, круглых, жирных цифрах. — Он похлопал себя по животу. — Но я никогда этого не ощущал — вот здесь. Как ничтожны и рассеяны по свету творения человека, как жалки его притязания и страсти — и как мы схожи с муравьями!
И все же люди из девятнадцатого века вскоре освоились со всем этим и научились понимать увиденное. Даже такие закоренелые вояки, как Гроув, удивляли Бисезу гибкостью мышления. Через пару дней после первого приема изображений с «Союза» потрясенная и шумная толпа, собиравшаяся около Кейси, начала становиться все более сдержанной и серьезной. Какими бы чудесными ни казались эти картинки и та техника, с помощью которой они создавались, мир на этих картинках был способен отрезвить кого угодно.
Бисеза копировала снимки в единственное переносное электронное устройство — свой мобильный телефон. Она понимала, что эти данные драгоценны. Еще долгое время только эти изображения и подскажут им, что происходит по другую сторону от линии горизонта. Кроме того, она была согласна с космонавтом Николаем, что непременно следует записать все, что выпало на их долю. Иначе люди в конце концов забудут обо всем и не поверят, что все всегда было именно так. 
Но у телефона имелась собственная программа.
— Покажи мне звезды, — заявил он негромким шепотом.
И вот, каждый вечер Бисеза ставила телефон на какой‑нибудь подходящий камень, и он становился похожим на терпеливое, неподвижное металлическое насекомое, и его камера смотрела в небо. Чтобы сберечь телефон, Бисеза сделала маленький навес из кусочков водоотталкивающего брезента. Эти сеансы наблюдения могли продолжаться часами, пока телефон ждал, когда рассеются облака и станет виден определенный участок неба.
Как‑то поздним вечером, когда Бисеза сидела рядом с телефоном, из форта вышли Абдыкадыр, Джош и Редди и подошли к ней. Абдыкадыр принес поднос с напитками — свежим лимонадом и сахарной водой.
Редди быстро уловил суть проекта с телефоном. Фотографируя небо и сравнивая положение звезд с астрономическими картами, хранящимися в базе данных, телефон мог определить дату.
— Совсем как придворные астрономы в Вавилоне, — заключил Редди.
Джош уселся рядом. Быстро темнело, его глаза стали огромными. Его нельзя было назвать красавцем. Маленькое лицо, торчащие уши, пухлые щеки, слабый, маленький подбородок, но при этом — полные и до странности чувственные губы.
«Он очень мил», — мысленно признавалась себе Бисеза, и хотя чувствовала себя немного виновато, будто каким‑то образом предавала Майру, но совершенно очевидное влечение Джоша к ней начало для нее что‑то означать.
Джош спросил:
— Вы, что же, думаете, что какие‑то звезды с неба исчезли?
— Не знаю, Джош, — ответила Бисеза. — Может быть, над нами мое небо, а может быть, ваше, но может быть — ничье. Я хочу это выяснить.
Редди сказал:
— Уж конечно, в двадцать первом веке вы гораздо лучше понимаете природу космоса, времени и пространства, чем мы, бедняги.
— Да! — взволнованно подхватил Джош. — Мы не знаем, почему это случилось с нами, но безусловно, Бисеза, вы, вооруженные передовой наукой, можете поразмышлять о том, как наш мир перевернулся вверх тормашками и...
Абдыкадыр прервал его.
— Возможно. Но будет немного трудновато рассказывать вам о пространстве‑времени, поскольку вы еще пару десятков лет не услышите о специальной теории относительности.
Редди оторопел.
— О специальной... как вы сказали? Телефон сухо прошептал:
— Начните со слежения за лучом света. Если Эйнштейну этого хватило...
— Хорошо, — кивнула Бисеза. — Джош, постарайтесь подумать об этом. Когда я смотрю на вас, я вижу вас не таким, каков вы сейчас. Я вижу вас таким, каким вы были чуточку раньше, несколько долей секунды назад — именно такое время нужно свету звезд, чтобы отразиться от вашего лица и попасть в мой глаз. Джош кивнул.
— Пока понятно. Бисеза продолжала:
— Предположим, я стала бы удаляться от вас со скоростью, близкой к скорости света. Что бы я тогда увидела?
Джош нахмурил брови.
— Это было бы похоже на два скоростных поезда, и один из них догонял бы другой — они бы оба ехали быстро, но с точки зрения первого второй ехал бы медленно. — Он улыбнулся. — И когда бы я улыбался, чтобы вас поприветствовать, вы бы видели мои щеки и губы расползающимися, как тающий ледник.
— Верно, — сказала Бисеза. — Отлично, главную мысль вы уловили. Так вот, Эйнштейн... да, жил в начале двадцатого века и был физиком, выдающимся ученым — Эйнштейн установил, что это — не просто оптическое явление. Дело не в том, что я вижу, как черты твоего лица движутся более медленно, Джош. Свет — это самый фундаментальный способ измерения времени. То есть чем быстрее я перемещаюсь, тем медленнее для меня течет ваше время. 
Редди потянул себя за кончики усов.
— Это почему же? — Абдыкадыр рассмеялся.
— Со времен Эйнштейна пять поколений школьных учителей не смогли найти вразумительного ответа на этот вопрос, Редди. Но именно так устроена Вселенная.
Джош широко улыбнулся.
— Как это чудесно! Свет всегда юн, он никогда не старится — так может быть, это правда, что ангелы сотворены из света?!
Редди покачал головой.
— Насчет ангелов не знаю, но все это чертовски заумно. И какое это имеет отношение к нашему нынешнему положению?
— Дело в том, — объяснила Бисеза, — что во Вселенной, где время само выстраивается вокруг тебя в зависимости от того, как быстро ты перемещаешься, понятие одновременности несколько зыбкое. То, что, скажем, одновременно для Джоша и Редди, может быть не одновременно для меня. Все зависит от того, как мы двигаемся, как перемещается между нами свет.
Джош кивнул, но не слишком уверенно.
— И дело не просто в согласованности...
— Не в согласованности, — прервала его Бисеза. — Дело в физике.
— Кажется, я понимаю, — проговорил Джош. — И если такое вероятно, то можно взять два события, которые не были одновременными — ну, скажем, какое‑то мгновение из моей жизни в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году и мгновение из жизни Бисезы в две тысячи тридцать седьмом... и так приблизить эти мгновения одно к другому, так тесно приблизить, что мы могли бы даже...
— Поцеловаться? — подсказал Редди с притворной торжественностью.
Бедолага Джош побагровел от смущения. Редди сказал:
— Но все это описывается с точки зрения того или иного человека. С какой же могущественной точки зрения тогда посмотреть на наш новый мир? С точки зрения Бога или Ока его величества Времени?
— Не знаю, — призналась Бисеза.
— Нам нужно узнать больше, — решительно заявил Джош. — Если у нас когда‑нибудь появится шанс все исправить...
— О да, да... — Редди гулко расхохотался. — Вот именно. Исправить!
Абдыкадыр заметил:
— В нашем веке мы привыкли к тому, что наши моря и реки загрязнены. А теперь время перестало быть ровным, безупречным потоком. Оно словно бы помутнело, наполнилось омутами и водоворотами. — Он пожал плечами. — Наверное, нам стоит к этому привыкнуть.
— Но быть может, правда намного проще, — довольно резко проговорил Редди. — Быть может, ваши стрекочущие и машущие крыльями машины поколебали соборную тишину вечности. Лязг и грохот жутких войн вашего века сотряс стены этого храма, и их уже нельзя воздвигнуть вновь.
Джош посмотрел на Абдыкадыра, перевел взгляд на Бисезу.
— Вы хотите сказать, что все это может быть неестественно — что, возможно, это даже не дело рук каких‑то сверхъестественных существ... что мы в этом виноваты? 
— Возможно, да — отозвалась Бисеза. — Но возможно, и нет. На самом деле мы просто‑напросто ушли немного вперед вас в науке, так что точно мы ничего не знаем.
Редди все еще размышлял о теории относительности.
— А кто он был, этот парень... Эйнштейн, кажется? Фамилия вроде бы немецкая.
Абдыкадыр ответил:
— Он был немецким евреем. В ваше время он жил в Мюнхене и ему было... м‑м‑м... лет шесть.
Редди быстро забормотал:
— Пространство и время сами по себе могут быть искажены... уверенности нет нигде, даже в физике... постулаты Эйнштейна, по всей вероятности, подтолкнули мир к переменам и распаду... а теперь вы говорите, что он еврей и немец одновременно — и это так неизбежно, что можно помереть от хохота. Телефон негромко произнес:
— Бисеза, есть кое‑что еще.
— Что?
— Тау Кита.
Джош сдвинул брови.
— А что это такое? А, вспомнил. Звезда.
— Звезда, похожая на наше солнце, до нее около двенадцати световых лет. Я видел ее в виде вспышки сверхновой. Она была неяркая, в то время, когда я ее заметил, свет уже тускнел, пик свечения миновал... это продолжалось всего несколько ночей, но...
Абдыкадыр, подергав бородку, обескураженно осведомился:
— А что в этом такого удивительного?
— Всего лишь то, что это невозможно, — ответил телефон.
— Как это?
— Только сверхновая бинарной системы — звезда‑спутница — должна добавлять основной звезде инертную материю, которая в конце концов и взрывается.
— А Тау Кита — одинарная звезда, — продолжила мысль Бисеза. — Так как же она могла стать сверхновой?
— Можете просмотреть мои записи, — обиженно заметил телефон.
Бисеза неуверенно посмотрела на небо. Редди проворчал:
— В теперешних обстоятельствах лично мне это представляется туманной и абстрактной загадкой. Возможно, нам стоит думать о более насущных делах. Этот ваш телефон уже несколько дней кряду по‑вавилонски определяет даты. Долго еще ждать, когда он соизволит поведать нам дивные результаты?
— Это зависит от телефона. Он у меня всегда был самостоятельным.
Редди рассмеялся:
— Сэр Безделушка! Поведай мне все, что знаешь — как можешь, и пусть пока ты знаешь не все. Повелеваю!
Телефон растерянно изрек:
— Бисеза...
Она установила специальную защитную программу, чтобы телефон не выболтал британцам лишнего. Но теперь она только пожала плечами.
— Можешь отвечать, телефон.
— Тринадцатый век, — прошептал телефон. Редди наклонился ближе.
— Когда?! 
— Точнее сказать трудно. Изменения в положении звезд невелики... моя камера рассчитана на дневное освещение, и мне приходится делать снимки с большой экспозицией... очень мешают эти гадкие тучи... В этот период имело место несколько лунных затмений. Если я замечу хотя бы одно затмение, я смогу привязать его к определенному дню.
— Значит, тринадцатый век, — ахнул Редди и вгляделся в подернутое облаками небо. — Мы в шести веках от дома!
— А мы — в восьми, — мрачно добавила Бисеза. — Но что это означает? Пусть над нами небо тринадцатого века, но под ногами у нас определенно не земля тринадцатого века. Джамруда, к примеру, тогда не существовало.
Джош выразил свое мнение:
— А может быть, тринадцатый век — основа, фундамент. Что‑то вроде канвы, на которую нашиты другие лоскутки времени, — вот и получилась громадная хронологическая оболочка планеты.
— Простите за малоприятные новости, — извинился телефон.
Бисеза пожала плечами.
— Новости скорее сложные, чем плохие.
Редди привалился спиной к валуну, забросил руки за голову. В его толстенных очках отражались тучи.
— Тринадцатый век... — протянул он задумчиво. — Какое получается удивительное путешествие. Я‑то думал: попаду на северо‑западную границу — вот это будет приключение! Но оказаться заброшенным в средние века!.. Но должен признаться, у меня в данный момент нет ощущения чуда. И даже страха я не чувствую из‑за того, что мы потерялись.
Джош отхлебнул лимонада.
— А что же ты чувствуешь? Редди ответил:
— Когда мне было пять лет, меня отправили к родственникам в Саутси. Тогда это было обычным делом: родители‑эмигранты хотели, чтобы их дети обосновались на родине. Но в пять лет я в этом ничегошеньки не смыслил. Я возненавидел это место, как только туда ступила моя нога — Лорн — лодж, дом‑тюрьма! Меня там регулярно наказывали за одно и то же страшное преступление — за то, что я был самим собой! Мы с сестрой утешались игрой в Робинзона Крузо, но я никогда не мечтал о том, что стану Робинзоном Крузо во времени! Где‑то теперь бедняжка Трикс... Но тогда более всего было обидно и больно из‑за того, что мои родители меня бросили — как мне тогда казалось. Предали и бросили в этом унылом месте, средоточии несчастья и боли...
— И теперь здесь все точно так же? — осторожно спросил Джош.
— Тогда меня покинули родители, — с горечью выговорил Редди. — А теперь — сам Господь Бог.
Тут все притихли. Ночь под небом, усыпанным чужими звездами, казалась необъятной. Так одиноко Бисеза не чувствовала себя с момента Разрыва. Она вдруг страшно затосковала по Майре.
Абдыкадыр мягко проговорил:
— Редди, ваши родители желали вам добра, ведь правда? Просто они не понимали, каково вам.
Джош спросил:
— Предполагаете, что тот, кто отвечает за все, что случилось с миром — Господь Бог или кто‑то еще, — в действительности желает нам добра?
Абдыкадыр пожал плечами.
— Мы с вами — люди, а мир изменен явно сверхчеловеческими силами. Как же нам понять мотивы, движущие этими силами?
Редди сказал:
— Ну хорошо. Но неужели хоть кто‑то способен поверить, что всем этим помешательством руководит чья‑то добрая воля?
Никто ему не ответил.

14
ПОСЛЕДНИЙ ВИТОК

И вот начался последний виток.
«Может быть, последний полет человека вокруг Земли», — с тоской думал Николай.
Но порядок необходимых пунктов подготовки не изменился, и как только потребовались профессиональные навыки, все трое заработали вместе так же слаженно, как трудились все время, с тех пор как началось это странное приключение. Николай на самом деле подозревал, что его напарников, как и его самого, очень успокаивали знакомые, привычные действия.
Первым делом нужно было убрать в жилой отсек накопившийся мусор, в том числе и большую часть содержимого комплекта, предназначенного для выживания после приземления. Продукты, так или иначе, были уже съедены. Сейбл перенесла в посадочный модуль свою допотопную радиоаппаратуру, поскольку ей вполне можно было воспользоваться после посадки.
Затем нужно было облачиться в скафандры. Для этого космонавты по очереди перебирались в жилой отсек. Сначала Николай натянул эластичное трико — довольно плотные штаны, предназначенные для того, чтобы обеспечить отток жидкости к голове. Это помогало избежать обморока после приземления — бесценный предмет одежды, хотя и жутко неудобный. Затем настала очередь скафандра. Первым делом пришлось засунуть ноги в штанины через отверстие в области живота. Внутренний слой скафандра был изготовлен из прочного прорезиненного воздухонепроницаемого материала, а наружный — из плотной, сотканной вручную ткани — имел множество карманов, «молний» и клапанов. В условиях нормального атмосферного давления облачиться в скафандр было бы невозможно без посторонней помощи. А здесь Коле пришлось какое‑то время поплавать в воздухе вокруг скафандра, пока он не попал ногами в отверстие. Потом он засунул руки в рукава и сразу почувствовал, как плотно прижалась ткань к спине. Коля привык к этому скафандру, костюм даже пропитался его запахом. Случись несчастье — и скафандр мог спасти ему жизнь. Но после свободы невесомости Николаю казалось, что его заковали в тракторную гусеницу.
Закончив облачение, он вернулся в посадочный модуль. Все трое пристегнулись к противоперегрузочным креслам. Муса дал команду надеть шлемы и перчатки и проверить герметичность скафандров.
В последний раз «Союз» пролетал над Индией, и Джамруд попал в зону покрытия радиосигнала. Ожил маленький динамик радиоприемника Сейбл. Сквозь треск разрядов статики пробился голос:
— ... Отик вызывает «Союз». «Союз», ответьте Отику... Муса отозвался:
— «Союз» на связи, Кейси. Как у вас нынче дела, наш верный связист?
— Меня поливает дождь. Лучше скажите, как вы там?
Муса скосил глаза на членов экипажа.
— Мы уже пристегнулись и зажаты тут, как три жука в коробке. Все системы работают нормально, хотя мы и проболтались на орбите намного дольше положенного. Готовы к приземлению.
— Этот ваш «Союз» — крепкий старикан.
— Что да, то да. Жалко будет с ним прощаться.
— Муса, вы, конечно, понимаете, что мы не сможем вас вести. Мы не узнаем, где вы приземлитесь.
— Зато мы знаем, где вас искать, — ответил Муса. — И обязательно найдем, дружище.
— Да поможет вам Бог и Карл Маркс.
Николай вдруг почувствовал, как страстно он хочет, чтобы эта ниточка связи не порвалась. Космонавты знали, что Кейси и его друзья — всего лишь еще одна горстка отверженных, таких же потерянных и беспомощных, как они сами. Но по крайней мере Кейси был человеком из двадцать первого века, и его голос долетал до них с Земли. Слушая его, они словно бы возвращались домой.
— Я должен кое‑что сказать. — Муса прижал руку к шлему. — Кейси, Бисеза, Абдыкадыр, Сейбл и Николай — все вы. Мы далеко от дома. Нам предстоит путь, о сути которого мы даже не догадываемся. И я так думаю, всем ясно, что эта планета, составленная из кусков, вырванных из пространства и времени, не наша. Она составлена из обрывков Земли, но это не Земля. Поэтому мне кажется, что нам не стоит называть эту новую планету, нашу планету, Землей. Нужно новое название.
— Какое, например? — спросил Кейси.
— Я подумал об этом, — признался Муса. — Мир. Нам надо назвать эту новую планету — Мир.
Сейбл вытаращила глаза.
— Хочешь назвать планету в честь древней русской орбитальной станции?
Но Николай сказал:
— Я понял. В нашем языке слово «мир» может значить «планета» и «покой». «Мир» в смысле «не война».
— Нам нравится ваше предложение, — сообщил Кейси.
— Значит, планета будет называться Мир.
Сейбл пожала плечами.
— Как угодно, — жестко выговорила она. — Ну ладно, Муса, ты дал планете имя. Но что толку от имени?
Николай пробормотал:
— Знаете, а я все думаю, где бы мы с вами теперь были, не окажись мы в тот самый момент в той самой точке...
Кейси сказал:
— Для меня это уж больно заумно, лучше не гадать. Я не могу даже... ох и льет же... шея...
Муса глянул на Колю.
— Связь ухудшается.
— Да... и вас тоже плохо...
— Да. До свидания, Кейси.
— ... Не могу сказать... добро пожаловать домой. Добро пожаловать на новую планету — добро пожаловать на Мир!
После этого сигнал пропал окончательно.

15
НОВЫЙ МИР

Только рассвело — и Бисеза с Абдыкадыром отправились к обломкам вертолета. Дождь, ливший всю ночь напролет, не утих и к утру. Глинистая почва на плацу вся покрылась маленькими ямками. Абдыкадыр откинул капюшон плаща, подставил лицо под дождь, поймал капли на язык.
— Соленый, — заключил он. — Над океаном очень сильные грозы.
Возле упавшего вертолета соорудили брезентовый навес. Кейси и несколько британцев, сгрудившихся под навесом, были настолько измазаны грязью, словно их из этой грязи вылепили. А Сесил де Морган красовался в своем всегдашнем светлом костюме, на котором лишь кое‑где темнели грязные пятнышки. Бисезе этот человек совсем не нравился, и все же ее восхищало то упрямство, с каким он противостоял обстоятельствам.
Капитан Гроув попросил, чтобы Кейси вкратце просветил его обо всем, что удалось узнать на данный момент. И вот Кейси, опираясь на костыль, нарисовал на боку вертолета карту мира в проекции Меркатора. Рядом на раскладном стульчике, он разместил софтскрин.
— Итак, — начал Кейси. — Начнем с большой картинки.
С десяток офицеров и гражданских, стоявших под ненадежным брезентовым укрытием, подошли поближе. На дисплее мелькали изображения изменившейся планеты.
Очертания материков выглядели знакомо. Но очерченная береговыми линиями земля представляла собой смешение участков неправильной формы, цвета буреющей зелени или расплывчатой, тающей белизны. Эти цвета показывали, как вся планета разделена на особые, отличающиеся во времени фрагменты. Судя по всему, мало кому из людей удалось выжить во время Разрыва. Ночная сторона планеты была почти полностью темной, лишь в одном месте темноту нарушала горстка дерзких рукотворных огоньков. А еще — погода. Над океанами, полюсами, в самом центре континентов вскипали обширные циклонические системы, и грозы проносились над материками ветвистыми лилово‑серыми фейерверками.
Кейси постучал кусочком мела по нарисованной им карте мира.
— Мы полагаем, что перед нами массы суши, участки которых избирательно заменены такими же по площади участками из более ранних эпох. Но насколько мы можем судить — со скидкой, в частности, на то, что оборудование на «Союзе» не самое совершенное, — в целом материковые массы сдвинулись с места весьма незначительно. Пока судить рано, но скорее всего, и этих незначительных сдвигов хватит для того, чтобы через некоторое время усилилась вулканическая активность.
Редди уже стоял с поднятой рукой.
— Материковые массы, конечно же, никуда не сдвинулись, как вы изволили выразиться. С чего бы им куда‑то двигаться?
Кейси недовольно проворчал:
— Ну да, для вас ведь Альфред Вегенер* — пятилетний мальчик. Тектонические плиты. Дрейф материков. Долго рассказывать. Поверьте мне на слово.
Бисеза спросила:
— Насколько глубоки сдвиги во времени, Кейси?
— Похоже, нет ни одного участка, которому больше двух миллионов лет.
Редди немного истерично рассмеялся.
— Всего‑то пара миллионов лет — вот счастье, правда?
Кейси продолжал:
— По всей вероятности, «вырезанные» из иных времен участки захватывают часть атмосферы и простираются на какое‑то расстояние в глубь планеты — а может быть, до самого ее центра. Вероятно, каждый такой «кусок» представляет собой громадный клин из земной коры, мантии и неба.
Гроув спросил:
— И каждый такой кусок принес на себе свои растения, своих обитателей и свой воздух?
— Похоже на то. И погода так испортилась, на наш взгляд, именно из‑за смешения разных по времени участков поверхности. — Кейси прикоснулся к софтскрину. На дисплее начали сменять друг друга снимки, где были видны массивные тропические циклоны — сливочно‑белые завитки, плывущие от южной Атлантики и обрушивающиеся на восточное побережье Америки, а также фронты комковатых черных туч, кружевами обвивавших всю территорию Азии. — Некоторые участки — из зимы, некоторые — из лета. А климат Земли меняется в пределах более долгих циклов — эпохи оледенения наступают и проходят, и в этом плане все тоже смешалось. — Он показал несколько снимков поверхности, где был отчетливо виден окованный льдом почти квадратный участок поверхности в том месте, где во Франции находился Париж. — Горячий воздух поднимается выше холодного, это вызывает ветер; в горячем воздухе больше водных паров, чем в холодном, и над остывшей сушей эти пары конденсируются и выпадают в виде осадков — вот вам ваши ливни. И так далее. Все это бушует, и мы имеем жуткую погоду.
Абдыкадыр поинтересовался:
— А на какое расстояние эти «куски» простираются вверх?
— Этого мы не знаем, — ответил Кейси.
— Уж не до Луны, это точно, — робко вставил капрал Бэтсон. — А не то бы она исчезла вовсе или рассыпалась по своей... как это... орбите.
Кейси глубокомысленно вздернул брови.
— Хорошая мысль. Я об этом не подумал. Но мы точно знаем, что какое‑то расстояние над поверхностью Земли захвачено изменениями.
— «Союз», — понимающе кивнула Бисеза.
— Верно. Бис, их часы идут точно так же, как наши, секунда в секунду. Видимо, он пролетали прямо над нашими головами — по чистой случайности, — когда произошел Разрыв, и оказались в одном «куске» вместе с нами. — Кейси потер кончик мясистого носа. — Мы попытались нанести эти участки поверхности на карту, и кое‑где нам это удалось. Вот Сахара... — Он показал на клочки зелени посреди пустыни. Одни из них имели неправильную форму, а другие были очерчены геометрически четкими дугами и прямыми линиями. — «Лоскутки» очень похожи друг на друга даже при том, что они разделены полумиллионом лет. И все же есть возможность датировать некоторые участки — приблизительно, по геологическим изменениям.
Он повернулся к своей карте и нарисовал мелом большую звездочку в центре Африки.
— Судя по всему, вот здесь располагается самый древний участок. Об этом можно судить по ширине рифтовой структуры... И посмотрите сюда: Сахара не простирается так далеко на юг, здесь есть озера, местами — зелень. Но это — с высоты, а на поверхности все перемешано. — Замелькали новые снимки. — Мы полагаем, что Азия находится на участке из последних пары тысячелетий. Вот здесь, в степях, заметны признаки обитания человека, но о техническом развитии не может быть и речи — следы дыма от костров, электричества нет. Самая большая концентрация населения находится вот здесь. — Он указал на территорию в восточной Азии севернее Китая. — Кто это такие — мы не знаем.
Он продолжал свой рассказ, сопровождаемый показом снимков, словно бы как гид повел дальше группу не слишком радостных туристов на экскурсию по преобразившейся планете. Австралия выглядела очень странно. Большая часть центральных районов имела красновато‑коричневый цвет, как и во времена Бисезы, но вдоль побережий и в долинах рек зелень была густой и роскошной. На нескольких снимках, сделанных с достаточно сильным увеличением, были видны животные. Бисеза разглядела кого‑то наподобие гиппопотама, пасущегося на опушке леса. Снимки быстро сменяли друг друга, и возникло ощущение мультфильма. Из леса выскочила стая крупных животных, скачущих на задних лапах. Возможно, они спасались от хищника.
«Это, наверное, гигантские кенгуру», — подумала Бисеза.
Австралия, похоже, вернулась к своему девственному состоянию, в котором пребывала до прибытия людей. Южная Америка, между тем, полностью покрылась темной зеленью: тропические влажные леса, к двадцать первому веку почти уничтоженные, умирающие, здесь восстановили свое древнее великолепие.
В Северной Америке вдоль северных и восточных районов простирались ледяные пустоши — вверх до самого полюса, а вниз — до широты Великих озер. Кейси сказал:
— Лед на этой территории — из разных веков. Это видно по расселинам и изрезанным краям.
Он продемонстрировал сделанные с большим увеличением снимки южного края ледяного щита. Лед здесь был похож на грубо изодранную бумагу. Бисеза видела, как глыбы подтаявшего льда скользят вниз, как образуются огромные озера из талой воды, как формируются обширные грозовые фронты и льются на землю проливные дожди — судя по всему, это происходило в тех местах, где холодные ветры, дующие от полярной шапки, пролетали над более теплой землей. К югу от ледяного массива лежала ровная зелено‑коричневая суша — тундра, скованная вечной мерзлотой и истязаемая ледяными ветрами. Сначала Бисеза не разглядела здесь никаких признаков пребывания человека, но вспомнила, что люди добавились к американской фауне сравнительно недавно.
Абдыкадыр полюбопытствовал:
— А что с Аляской? Как‑то это район незнакомо выглядит.
Кейси ответил:
— Она тянется к Берингии — ну, ты знаешь, когда‑то существовал сухопутный «мост», соединявший Азию с Америкой. Именно по нему первые люди пришли в Северную Америку. Потом море поглотило этот участок суши, образовался Берингов пролив...
Экскурсия продолжалась. Люди с нелегким сердцем смотрели на мелькающие снимки.
— А Европа? — напряженным голосом спросил Редди. — Англия? 
Кейси показал всем Европу. Большая территория этой части света была покрыта густыми зелеными лесами. На более открытых южных участках Франции, Испании и Италии находились какие‑то поселения типа деревень, но их было очень мало.
«Очень может быть, что эти поселения построены не современными людьми», — подумала Бисеза, вспомнив о том, что на юге Европы когда‑то обитали неандертальцы.
А уж в Англии людей искать и вовсе не имело смысла. Здесь, южнее той линии, вдоль которой некогда был воздвигнут Адрианов вал, простирались густые лесные чащобы. К северу по сосновым лесам пролегал широкий белый шрам, он тянулся поперек шотландских нагорий — кусок ледяной шапки, захваченной из эпохи оледенения.
— Она исчезла, — оторопело выговорил Редди.
Бисеза с изумлением увидела, что его глаза под толстыми стеклами очков наполнились слезами. — Может быть, мне так горько именно из‑за того, что я родился за границей. Но Родины больше нет, совсем не осталось, со всей ее историей, вплоть до древних римлян и еще дальше в глубь веков. Все испарилось, как роса.
Капитан положил на плечо Редди исполосованную шрамами руку.
— Выше голову, парень. Мы вырубим эти треклятые леса и, если придется, создадим себе историю, вот увидишь!
Редди кивнул. Похоже, он просто не мог больше говорить.
Кейси наблюдал за этой маленькой мелодрамой, вытаращив глаза. Он даже резинку жевать перестал. Наконец он объявил:
— Я постараюсь покороче. Ребята с «Союза» обнаружили всего три места на всей этой гадской планете, где имеются признаки хоть сколько‑нибудь развитой в техническом отношении цивилизации. Одно из них находится здесь. Второе... — Он постучал кусочком мела по изображенной им на боку вертолета карте мира в районе южного берега водоема, который трудно было не узнать. — Озеро Мичиган.
— Чикаго, — выдохнул Джош.
— Вот именно, — кивнул Кейси. — Но на многое не надейся. Тут видно крупное городское поселение — много дыма, как это бывает, когда работают фабрики и заводы, а на озере — что‑то наподобие пароходов. Но никто не ответил на радиосигналы «Союза».
— Тамошние жители могут быть из любого времени до изобретения радио, — предположил Абдыкадыр. — Скажем, из тысяча восемьсот пятидесятого года. Там и тогда население было вполне приличное.
— Верно говоришь, — проворчал Кейси, переключаясь на софтскрине с одного снимка на другой. — Но у них сейчас полно своих хлопот. Они окружены льдом. Районы вглубь от прибрежной полосы исчезли, земель для ведения сельского хозяйства нет, торговли нет, поскольку торговать не с кем.
— А где, — медленно выговорила Бисеза, — находится третье место, где обнаружена более или менее развитая цивилизация?
Кейси вывел на дисплей снимок Ближнего Востока.
— Вот здесь. Тут есть город — небольшой и по‑видимому, в отличие от Чикаго, древний. Но что интересно: экипаж «Союза» получил оттуда радиосигнал — единственный, кроме нашего, со всей планеты. Но сигнал был не похож на наш. Он мощный, но звучит с равными промежутками — просто попискивание в определенном диапазоне частот.
— Возможно, радиомаяк, — предположил Абдыкадыр.
— Возможно. Но модель явно не наша.
Бисеза пристально рассматривала дисплей. Город стоял посреди обширной зеленой территории — по всей вероятности, это были обработанные поля, прорезанные подозрительно ровными сверкающими нитями ирригационных каналов.
— По‑моему, это Ирак.
— Это, — решительно заявил Сесил де Морган, — Вавилон.
Редди ахнул:
— Вавилон снова жив!
— Это все, — буркнул Кейси. — Только мы и этот странный радиомаяк в Вавилоне.
Все притихли. Вавилон. Само это название звучало для Бисезы экзотично, в голове у нее лихорадочно метались догадки о том, как этот радиомаяк мог туда попасть.
Капитан Гроув воспользовался затишьем. Он вышел вперед, топорща густые усищи, и резко хлопнул в ладоши.
— Что ж, позвольте вас поблагодарить, мистер Отик. Я себе все это вот как представляю. Нам следует сосредоточиться на нашем собственном положении, поскольку ясно: никто не придет нам на выручку, так сказать. Кроме того, я думаю, нам стоит чем‑то заняться, поставить себе какую‑то цель. Пора перестать только реагировать на то, что нам подбрасывают боги. Время брать дело в свои руки.
— Вот‑вот, — пробормотал Редди.
— Прошу высказываться.
— Мы должны отправиться в Чикаго, — сказал Джош. — Там так много людей, там такая промышленность, такой потенциал...
— Они понятия не имеют о том, что мы здесь, — грубо оборвал его Кейси. — Нет, может быть, они видели, как над ними пролетал «Союз», но вряд ли сообразили, что это за штука.
— К тому же нам не на чем до них добираться, — заметил капитан Гроув. — Вряд ли нам удастся перебраться через Атлантику... Возможно, в будущем. Но пока нам следует выбросить Чикаго из головы.
— Вавилон, — проговорил Абдыкадыр. — Вполне очевидная цель. К тому же там находится странный радиомаяк: вероятно, мы сможем больше узнать о том, что с нами стало.
Гроув кивнул.
— Кроме того, мне нравится, как выглядит эта зелень. Ведь Вавилон, кажется, был в древности центром земледелия? «Плодородный Полумесяц» и всякое такое, да? Пожалуй, стоит подумать, не перебраться ли нам туда. Не такой уж немыслимый переход. Абдыкадыр улыбнулся.
— Вы подумываете о фермерстве, капитан?
— Не могу сказать, что всю жизнь только об этом и мечтал, но необходимость заставляет, мистер Омар.
Бисеза заметила:
— Между прочим, там кто‑то уже живет. Лицо Гроува стало суровым.
— С этим решим, когда доберемся туда.
В это мгновение Бисеза заметила в его глазах блеск стали — той самой стали, которая позволила этим британцам построить империю, охватившую всю планету.
Других, более ценных предложений не последовало. Значит — Вавилон.

Люди разбились на отдельные группы, стали оживленно переговариваться, строить планы. Бисезу поразило это новое ощущение наличия цели и направления.
Джош, Редди, Абдыкадыр и Бисеза пошли обратно к форту по морю размокшей глины. Абдыкадыр заметил:
— Гроув не дурак.
— О чем ты?
— О его готовности немедленно тронуться к Вавилону. Это ведь не только потому, что там мы сможем распахивать поля. Там будут женщины. 
— И надо торопиться, пока его люди не взбунтовались.
Джош смущенно улыбнулся.
— Подумать только: пятьсот Адамов и пятьсот Ев...
— Вы правы, — сказал Редди, — в том, что Гроув — хороший офицер. И он очень хорошо знает, какое настроение в казармах и офицерской столовой. — На момент Разрыва, по словам Редди, в Джамруде многие были «трехлетками» — солдатами, призванными на короткий срок. — Мало кто из них до мозга костей пропитан чувством долга и обладает выправкой. И все‑таки они держатся молодцами. Но такое настроение долго не протянется, как только они поймут, как мало шансов у каждого из нас в скором времени попасть домой. Так что Вавилон очень кстати.
Абдыкадыр заметил:
— Знаете, нам очень повезло, что с нами оказался «Союз», благодаря которому мы получили так много сведений. Но без ответа остается еще множество вопросов. Ну, например, большой интерес вызывает ограничение двумя миллионами лет.
— То есть?
— Дело в том, что два миллиона лет до нашей эры — это приблизительное время появления Homo erectus — первого гоминида. Еще какое‑то время он существовал наряду с питеками, которых изловили британцы, но затем...
— Вы думаете, что эти временные границы как‑то связаны с нами? 
— Вероятно, это просто совпадение, но почему не один миллион лет, почему не двадцать, не двести миллионов? И при этом самые старые клочки на этом глобальном лоскутном одеяле находятся именно там, где мы самые древние, а самые новые — например, в Америке, куда мы добрались в последнюю очередь... Возможно, эта новая планета, в каком‑то смысле, — наглядное пособие по истории человека.
Бисеза поежилась.
— Но такие огромные пространства на планете совсем пусты.
— История Homo sapiens — это всего лишь последняя глава в долгой, долгой истории эволюции гоминидов. Мы всего лишь пылинки, плавающие на поверхности истории, Бисеза. Быть может, именно это нам и демонстрирует эта планета. Откровенный хронологический срез.
Джош потянул Бисезу за край рукава.
— Мне кое‑что пришло в голову... Может быть, вы и все остальные над этим не задумывались... ну тогда, значит, я, как человек из девятнадцатого века, все вижу иначе, под другим углом...
— Короче, Джош.
— Вы смотрите на этот новый мир и видите обрывки своего прошлого. Но я вижу и кое‑что из моего будущего — глядя на вас. Почему вы должны быть последними — Бисеза, а вдруг есть что‑то, что является для вас будущим? 
Эта мысль мгновенно поразила ее, во всей своей целостности. Она изумилась: и как это ей не пришло в голову раньше. Но ответить Джошу ей было нечего.
— Капитан Гроув! Сюда!
Капрал Бэтсон, стоя на краю плаца, размахивал руками. Гроув поспешил к капралу, за ним побежали Бисеза и все остальные.
Рядом с Бэтсоном стояла небольшая группа солдат — британский капрал и несколько сипаев. Они взяли в плен двоих мужчин. У обоих руки были связаны за спиной. Ростом они были ниже сипаев, крепче сложены и более мускулистые. Оба в полинявших лиловых туниках до колена, подпоясанных бечевкой, и кожаных сандалиях с шнуровкой. Широкие смуглые, грубо выбритые лица. Коротко стриженные черные курчавые волосы. На коже у незнакомцев запеклись потеки крови, ружья сипаев их явно очень пугали. Когда один солдат в шутку поднял ружье, один из пленных закричал и упал на колени.
Гроув встал перед парой пленников, подбоченившись.
— Не пугай их, парень, ради бога. Разве не видишь, как они боятся?
Сипай пристыженно отступил на шаг. Редди горящими глазами осматривал незнакомцев. Гроув резко осведомился:
— Ну, Митчелл, кого ты привел? Что это за пуштуны такие?
— Не могу знать, сэр, — промямлил капрал. По‑английски он говорил с сильным валлийским акцентом. — Только сдается мне, не пуштуны они. Мы в патруле были, на юго‑западе... — Группу под командованием Митчелла Гроув выслал, чтобы проследить за передвижением замеченного в тех краях войска. По всей вероятности, эти двое были разведчиками, посланными с той же целью впереди армии. — На самом деле их было трое, и ехали они на маленьких толстых лошаденках, вроде пятнистых пони. У них были копья, но они их бросили и кинулись на нас с ножами — трое против полудюжины! Пришлось пристрелить их лошаденок. Одного мы убили, только эти двое сдались. И знаете, даже когда их лошади упали, они все равно их тянули за поводья — чтобы те, дескать, вставали! Будто не поняли, что они уже мертвые.
Редди сухо проговорил, обратившись к Гроуву:
— Если никогда не видывал ружья, капитан, то будешь сильно ошарашен, когда лошадь вдруг ни с того ни с сего упадет под тобой на землю.
Капитан Гроув осведомился:
— На что вы намекаете, сэр?
— На то, что эти люди, вероятно, из другого времени, из намного более далекого, чем то, в котором живут пуштуны.
Оба незнакомца слушали их разговор, широко раскрыв рты. Потом они затараторили, вытаращив глаза от страха и все время глядя на сипайские ружья.
— На греческий похоже, — негромко проговорил Редди.
Джош изумленно воскликнул:
— Греки? В Индии?
Бисеза поднесла к незнакомцам телефон.
— Телефон, ты можешь...
— Я — очень умное техническое устройство, но не настолько умное, — признался телефон. — По‑моему, это какой‑то древний, вышедший из употребления диалект.
Из толпы вышел Сесил де Морган. С небрежной самоуверенностью он одернул свою забрызганную грязью куртку.
— Некогда, — сообщил он, — меня совершенно напрасно подвергли хорошему образованию. Я до сих пор помню кое‑что из Еврипида...
Он начал быстро говорить, незнакомцы взволнованно и так же быстро что‑то ему наговорили в ответ. Де Морган поднял руки вверх, явно умоляя их помедлить, и заговорил снова.
Через минуту де Морган повернулся к Гроуву.
— Кажется, что‑то получается капитан. Плоховато, но получается.
Гроув распорядился:
— Спросите у них, откуда они. И... когда. В смысле, из какого времени.
Редди заметил:
— Они не поймут вопроса, капитан. А мы, скорее всего, не поймем ответа.
Гроув кивнул. Бисеза не могла не восхититься его невозмутимостью.
— Тогда спросите, кто ими командует. Моргану понадобилось несколько попыток, чтобы его вопрос был понят. Но ответ Бисеза поняла без перевода.
— Alehandreh! Alehandreh!
Абдыкадыр шагнул вперед, его глаза полыхали огнем волнения.
— А ведь он действительно здесь проходил. Но возможно ли? Возможно ли такое?

16
ПРИЗЕМЛЕНИЕ

Сработали стартовые ракеты. Космонавты ощутили только короткий толчок в спину, но его хватило, чтобы столкнуть корабли с орбиты.
Дело сделано, решение принято. Все, что осталось от Колиной жизни — минуты или годы, — станет неотвратимым последствием этого решения.
После старта самым опасным этапом космической экспедиции являлось приземление. Колоссальную энергию, затраченную на вывод корабля на орбиту Земли, теперь следовало погасить за счет трения в плотных слоях атмосферы. Аварии часто случались при приземлении. Поэтому оставалось только ждать — сделать уже ничего было нельзя. «Союз» был сконструирован так, что возвращался на Землю без поддержки, без каких‑либо инструкций со стороны экипажа. Коле, опытному пилоту, не хотелось быть просто пассажиром, хотелось хоть как‑то управлять событиями. Он жалел, что перед ним нет ручки управления, что он ничего не может сделать для того, чтобы привести корабль домой.
Он посмотрел в иллюминатор. В последний раз за кормой корабля проплыла путаница джунглей Южной Америки в кружеве облаков. Коля гадал, увидит ли хоть кто‑то когда‑нибудь подобное зрелище и как скоро люди вообще забудут о существовании этого далекого континента. Но пока «Союз» пролетал над обеими Америками к Атлантическому океану, Коля увидел ураган — сливочно‑белую спираль, нависшую над Мексиканским заливом, словно гигантский паук. Ураганы послабее бушевали над Карибскими островами, Флоридой, Техасом и Мексикой. Эти отпрыски чудовища, завладевшего Мексиканским заливом, и сами были опустошительно сильными, они успели проделать глубокие расселины в лесах, покрывавших Центральную Америку. Что хуже того, центральная, материнская ураганная система продвигалась на север и явно не должна была пощадить ничего на всем протяжении от Хьюстона до Нового Орлеана. Это был второй сверхмощный ураган, который космонавты видели за последние несколько дней, — остатки первого все еще проносились над восточными районами Соединенных Штатов и западной Атлантикой. Но космонавты ничем не могли помочь никому на Земле, даже никого предупредить не могли.
В положенное время снизу и сверху донеслись звуки ударов. Отсек содрогнулся, возникло ощущение, что он стал легче. Сдетонировали взрывболты, и спускаемый модуль отстыковался от двух других отсеков «Союза». Ракетные двигатели и собранные отходы должны были загореться в атмосфере, как метеоры, и могли рухнуть на кого‑то на Земле.
Несколько минут космонавты сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем приборов и негромким гулом системы воздухоснабжения. Но тихие звуки, издаваемые аппаратурой, были почти что уютными.
«Как будто дома, в мастерской», — подумал Николай.
Он знал, что будет скучать по всему этому.
Модуль падал с небес на землю, и сопротивление все более плотного воздуха начало сказываться. Николай видел, как нарастает давление на счетчике перегрузки: 0, lg, 0, 2g. Вскоре он и сам почувствовал рост давления.
Его прижало к спинке кресла, ремни ослабли, он подтянул их. Но перегрузки нарастали неравномерно: верхние слои атмосферы изобиловали участками с разным давлением, и по мере падения спускаемый модуль сильно трясло, как трясет самолеты, пересекающие зоны турбулентности. Ни разу за время предыдущих полетов Николай не чувствовал, как мала и хрупка капсула, внутри которой он падает на Землю.
Теперь за иллюминатором была видна только чернота космоса. Но к этой черноте начали примешиваться глубокие цвета: сначала — коричневый, вроде цвета давно запекшейся крови, но этот цвет быстро стал светлее, сменился красным, потом оранжевым и желтым. Воздух уплотнялся, перегрузки резко нарастали. Давление бытро достигло одного g, увеличилось до двух, трех, четырех g. За иллюминатором, где вокруг капсулы распадались атомы воздуха, теперь виднелась белизна с перламутровым отливом. Красивые отсветы ложились на колени космонавтов.
«Словно мы внутри флуоресцентной лампочки», — подумал Коля.
Но иллюминаторы вскоре почернели — в ионизированном воздухе капсула покрылась копотью. Ангельский свет угас.
А тряска продолжалась. Капсула содрогалась, космонавтов швыряло из стороны в сторону, прижимало друг к другу невзирая на то, что они были пристегнуты к креслам. Приземление было намного труднее запуска, и после трех месяцев, проведенных на МКС, в условиях невесомости, Николай переносил перегрузки с трудом. Ему даже дышать стало трудно. Он понимал, что не смог бы пальцем пошевелить, даже если бы было очень нужно.
Наконец полет выровнялся. Послышался громкий звон снаружи, вздрогнул и оторвался наружный защитный слой с иллюминатора, вместе с ним исчезла копоть, и стало видно удивительно синее небо. Не небо Земли, небо новой планеты. Небо Мира.
Раскрылся первый парашют. Посадочный модуль сильно качнуло раз, другой, третий, четвертый. Затем раскрылся главный парашют — и капсула снова дрогнула. За иллюминатором Николай успел разглядеть огромный оранжевый купол главного парашюта. С трудом верилось, что прошло всего десять с небольшим минут с того момента, как они отстыковались от других отсеков «Союза», и всего пять минут назад вошли в атмосферу. Коля ощущал, как невидимые пальцы гравитации вцепились в его внутренние органы. Голова стала тяжелая, словно бы бетонная, трудно было держать ее ровно. Но он ощущал огромное облегчение: самая трудная часть спуска была уже позади.
Приближалось приземление. Послышалось шипение сжатого газа. Николай почувствовал, как приподнялось его кресло: его опора была накачана газом для обеспечения амортизации. Колю прижало к приборной панели, сидеть стало еще неудобнее.
— Господи, — процедила сквозь зубы Сейбл, которой тоже было несладко. — Как же я буду счастлива, когда выкарабкаюсь из кабины этого трактора!
— Этот трактор сослужил тебе неплохую службу, — укорил ее Муса. — Осталось всего несколько минут.
Но хотя Николаю было жутко неудобно, он радовался этим последним минутам полета. Автоматические системы заботились о безопасной посадке, а он думал, что это — последние минуты его прежней жизни.
— Земля в непосредственной близости, — возвестил Муса.
Николай приготовился. Всего в нескольких метрах над землей выстрелили ракеты. А потом — сильнейший удар. Капсула стукнулась о почву — и подпрыгнула. У всех троих перехватило дыхание. Секунда — и еще один удар, громкий скрежет и еще один скачок в воздух. Коля понимал, что это значит: капсулу тащит по земле парашют.
— Черт! — выругалась Сейбл. — Наверное, ветер...
— Если мы перевернемся, — срывающимся из‑за тряски голосом произнес Муса, — нам будет непросто выбраться из капсулы.
— Может быть, стоило подумать об этом раньше! — визгливо прокричала Сейбл.
Еще один удар, скрежет металла, толчок. Мягкая, амортизирующая подкладка скафандра хорошо защищала тело, но голова Коли болталась внутри шлема, его лоб бился о лицевую пластину. Им ничего не оставалось делать, как только терпеть и ждать и молиться о том, чтобы капсула не перевернулась.
Но вот капсула подпрыгнула и проскрежетала по земле в последний раз... и осталась в вертикальном положении. Космонавты сидели, едва дыша. Муса быстро нажал кнопку отсоединения парашюта.
Коле стало невыносимо жарко. Он весь покрылся потом. Он поднял невероятно тяжелую руку и поискал руку Мусы. Пару секунд они держались за руки, словно бы заверяя друг друга в том, что живы.
— С нами все в порядке, — выдохнул Муса. — Мы сели.
— Угу, — охнула Сейбл. — Вот только — куда? 

Оставалось выполнить еще ряд пунктов программы. Космонавты занялись отключением оставшегося оборудования. Николай выключил вентиляционную систему, снял шлем и перчатки. Клапан, впускавший наружный воздух, открылся через несколько минут после посадки, и Николай почувствовал, что в этом воздухе нет пыли, которая так измучила их на борту «Союза».
Муса усмехнулся ему.
— Полынью пахнет.
— Точно. — Это был сладковатый, дымный запах. Азиатские степи заросли полынью. Знакомый запах воодушевил Колю. — Может быть, этот твой Мир — не такой уж чужой!
Муса улыбнулся.
— Выяснить это можно единственным способом. Он нажал еще одну кнопку. Щелкнули запоры. Над головами у космонавтов подпрыгнула на пружинах крышка люка. Николай увидел кружок облачного серого неба. В капсулу проникла новая порция свежего воздуха.
Муса отстегнул ремни и оттолкнулся от кресла.
— Вот этого я боялся больше всего.
Он должен был выбираться из капсулы первым, поскольку сидел посередине. Медленно по‑стариковски, он с трудом поднялся на ноги. Будь все как обычно, наружу вылезти ему бы помогла целая бригада спасателей и медиков — его вынули бы, как китайскую куклу из коробочки. Сегодня некому было ему помочь. Коля и Сейбл наклонились к Мусе и стали подталкивать его, но Николай и сам был слаб, как котенок.
— Этот треклятый скафандр такой жесткий, — проговорил Муса, — он будто дерется со мной.
Наконец он полностью распрямился и высунул голову из люка. Николай видел, как он щурится, как ветер раздувает его густые волосы. Но вот Муса широко раскрыл глаза и, подняв руки, ухватился за обшивку — она была еще горячая после приземления, и следовало соблюдать осторожность, чтобы не обжечься. Затем (Коле показалось, что это далось Мусе сверхчеловеческим. усилием) он приподнялся и сел на край отверстия люка.
— Следующая я, — объявила Сейбл.
Она тоже явно ослабла, но в сравнении с Мусой двигалась более легко и проворно. Она поднялась с кресла, протянула Мусе руки, и тот вытащил ее наружу. Она села рядом с ним.
— Боже, боже! — вырвалось у нее.
Николай, оставшийся в капсуле один, не видел ничего, кроме ног своих товарищей.
— Что там такое? Что происходит? Муса обратился к Сейбл:
— Помоги мне.
Он подтянул ноги вверх, неуклюже лег на живот и протянул руки к Сейбл. Затем он соскользнул с круглого бока капсулы и исчез из поля зрения Коли.
Сейбл склонила голову и улыбнулась Коле.
— Добро пожаловать на представление.
Когда Николай с большим трудом поднялся на ноги, ему показалось, что от мозга отхлынула вся кровь. Он стоял не шевелясь до тех пор, пока полуобморочное ощущение не прошло. Тогда он поднял руки, и Сейбл помогла ему выбраться наружу. Наконец и он уселся на край люка.
Коля находился метрах в двух от поверхности земли. Посадочный модуль представлял собой металлическую полусферу, стоявшую на траве. Сидя на краю люка, Коля увидел вечную степь, плоскую и казавшуюся бесконечной, простирающуюся во все стороны под огромным куполом небес. На земле остались следы приземления: несколько грубых рытвин и вмятин тянулись по степи к посадочной капсуле, чуть поодаль валялся отброшенный главный парашют. Выглядевшая слишком яркой на желто‑зеленой траве оранжевая ткань одиноко раздувалась и хлопала на ветру.
Прямо впереди, очень близко располагалось какое‑то поселение — горстка неряшливых куполообразных палаток. Перед ними стояли люди — мужчины, женщины и дети, и все они были одеты в меха. Они смотрели на Колю, вытаращив глаза. В стороне мирно паслись лошади на длинных привязях.
Из палаточной деревушки вышел мужчина с широкоскулым лицом и черными, слишком глубоко и близко посаженными глазами. Одет он был в тяжелую длинную меховую шубу и остроконечную шапку, а в руке держал тяжелый кованый меч.
— Монгольский воин, — прошептала Сейбл.
— Ты этого ожидала? — спросил Николай, глянув на нее.
— Я думала, что это вполне возможно, судя по тому, что мы видели с орбиты...
Ветер переменился, и в ноздри Коли ударили запахи вареного мяса, немытой плоти и конского пота. Тут с его глаз словно бы спала пелена, и перед ним предстала реальность: эта реальность была далеким прошлым — или фрагментом далекого прошлого, и он угодил сюда.
Муса с трудом, но стоял, придерживаясь рукой за обшивку посадочной капсулы.
— Мы упали из космоса, — с улыбкой сообщил он мужчине. — Правда, это чудесно? Пожалуйста... — Он вытянул перед собой пустые руки. — Вы можете нам помочь?
Воин ответил на его вопрос настолько быстро, что Николай едва уследил за ним. Лезвие меча сверкнуло в воздухе, будто лопасть винта вертолета. Голова Мусы слетела с шеи, словно срезанный цветок ромашки, и покатилась по земле, будто футбольный мяч, а тело так и осталось стоять с вытянутыми вперед руками. Из перерезанной шеи хлынула кровь, залила потертую оранжевую ткань скафандра. Затем тело, не сгибаясь, рухнуло на землю.
Николай не сводил глаз с отрубленной головы Мусы и не мог поверить в случившееся.
Воин снова поднял меч, но свободной рукой дал знак остальным спуститься на землю.
— Добро пожаловать на Мир, — пробормотала Сейбл. Николай не на шутку испугался: ему показалось, что он услышал в ее голосе победные нотки.

17
ЖЕСТОКИЙ ДОЖДЬ

Дочь плен нисколько не удручал. Она была так мала, что, наверное, забыла о том, что у нее вообще была раньше другая жизнь. Она бродила по земле или карабкалась вверх по ячейкам сетки, она хваталась за сверкающий шар, на котором держалась сеть, и качалась на нем, она старательно и скрупулезно изучала собственные уши и ноздри.
Тянулись дни, и люди, обитавшие по другую сторону от сетки, казалось, становились все более и более возбужденными, но они не забывали приносить обезьянолюдям еду и воду. Дочь цеплялась за сетку и пыталась дотянуться до людей, а они вознаграждали ее дополнительным угощением. А Мать все больше впадала в отчаяние и становилась все мрачнее. Она ненавидела эту тюрьму, ненавидела странных существ, пленивших ее. Ее никто ни за что не хвалил, никто не подсовывал ей лишние кусочки фруктов, поэтому не было ничего удивительного в том, что она стала такой угрюмой и враждебной.
А когда начались дожди, все стало еще хуже.
Порой дожди были такие сильные, что тяжелые капли колотили по коже, будто сотни маленьких кулаков. Обезьянолюди вечно были промокшими и замерзшими, и даже веселое любопытство Дочери начало угасать.
Иногда дождь, попадая на оголенную кожу, ладони, ступни или губы, покусывал их, а когда попадал в глаза — уж это было очень‑очень больно.
Дождь был полон кислоты из‑за того, что творилось на другой половине мира.
Новый мир был скроен из кусков старого, но эти куски были вырваны из разных эпох на протяжении двух миллионов лет. Перемешивание воздушных масс на протяжении первых несколько дней после Разрыва создавало неустойчивую погоду. В океанах тоже происходили свои катаклизмы: невидимые течения, мощные, как Амазонка, искали нового равновесия.
А на океаническом дне и на суше творилось нечто невообразимое. В Атлантическом океане цепь вулканических гор, тянущаяся к югу от Исландии, обозначала расположение Северо‑Атлантического и Южно‑Атлантического хребта — того места, где родилось дно океана, когда расплавленная порода поднималась из недр планеты. Эта «родильная» зона сильно пострадала во время Разрыва. Гольфстрим, на протяжении тысячелетий доносивший теплую воду из южных широт до Европы, теперь получил на своем пути свежее препятствие — новорожденный вулканический остров, выросший на океаническом хребте. Размерами и активностью он грозил затмить Исландию.
Тем временем «огненное кольцо» по окружности Тихого океана, где смыкались друг с другом огромные тектонические плиты, вполне оправдывало свое название. Вулканы разбушевались не на шутку на всем западном побережье Северной Америки от Аляски до штата Вашингтон: проснулось большинство из двадцати семи вулканов Каскадных гор.
Страшнее всего был взрыв горы Рейнир. Оглушительный грохот пронесся по всей планете. В Индии он был слышен, как далекий артиллерийский залп, и люди из двадцать первого и из девятнадцатого веков заворочались во сне. Громадное грибовидное облако пепла и мелких камней поднялось в верхние слои атмосферы и распространилось по воздуху с ураганной скоростью. Мелкие камни довольно быстро упали на землю, а пепел еще долго заслонял солнце. Температура упала. В остывавшем воздухе хуже задерживалась вода.
Дождь пошел по всей планете. Он шел, и шел, и шел.
В каком‑то смысле это было хорошо. Планета‑чудище, под стать Франкенштейну, пыталась заживить раны, сшить себя воедино, и в конце концов должно было возникнуть новое равновесие в воздухе, в море, в горах. Но лихорадочные судороги этого процесса выздоровления были жестоки и тяжелы для всех, кто пытался остаться в живых.
Мать не умела строить долгосрочных планов. Для нее существовало только настоящее, и ее настоящее было пропитано тоской и пленом в клетке, воздвигнутой людьми, а еще — кусачим кислотным дождем, стрелы которого падали и падали на нее с неба. Когда дождь становился уж совсем нестерпимым, Дочь пряталась на руках у Матери, а та накрывала собой свое дитя и подставляла злому дождю спину.

Часть третья
ВСТРЕЧИ И СОЮЗЫ

18
ПОСЛАННИКИ НЕБЕС

Размахивая мечом, монгол повернул голову и что‑то крикнул своим сородичам. Из палаток выбежали несколько вооруженных мужчин.
«Это не палатки, — мысленно поправил себя Коля. — Это юрты».
За мужчинами последовали дети и женщины. Дети в войлочных шубах были похожи на маленькие дорожные узелки. Их раскосые глазки были полны любопытства.
«У мужчин — классические азиатские черты лица», — думал Коля.
Широкие скулы, маленькие темные глаза, черные как смоль волосы, затянутые сзади в пучок. У некоторых лбы были повязаны ткаными лентами. Все в мешковатых серо‑коричневых штанах. Одни босиком, другие — в сапогах, и штаны заправлены в сапоги. Одни голые по пояс, другие — в простых легких рубахах со множеством заплат.
Грубые и сильные мужчины окружили страдающих от непривычной силы земного притяжения космонавтов. Николай пытался держаться на ногах. Он весь дрожал: обезглавленное тело Мусы все еще лежало около посадочного модуля «Союза», и из обрубка шеи вытекала последняя кровь.
Убийца Мусы подошел к Сейбл. Та встретила его возмущенным взглядом. Он без лишних слов схватил ее за грудь и сжал.
Сейбл не дрогнула, только процедила сквозь зубы:
— Мать твою, ну и воняет же от этого парня. Николай уловил дрожь в ее голосе, почувствовал под ее решимостью затаенный страх. Однако воин отступил от нее.
Мужчины начали быстро переговариваться, осматривая космонавтов, капсулу и парашютный шелк, валявшийся на пыльной степной траве.
— Знаешь, как я думаю, о чем они говорят? — прошептала Сейбл. — Что они тебя убьют. А меня изнасилуют, а потом тоже убьют.
— Постарайся не реагировать, — сказал ей Коля.
Напряженную паузу прервал детский крик. Девчушка лет пяти, с круглой, как пуговица, мордашкой, потрогала обшивку посадочного модуля и отдернула обожженную ладошку.
Тут все мужчины, как один, гневно взревели. Убийца Мусы приставил острие меча к горлу Николая. Раскрыв рот, он сузил глаза. Коля ощущал в его дыхании запахи мяса и молока. Мир вдруг словно бы ожил: звериная вонь от стоявшего перед Колей мужчины, ароматы выжженной степи, биение крови в барабанных перепонках. Неужели это будут его последние воспоминания перед тем, как он последует за Мусой во мрак смерти?
— Darughachi, — выговорил он. — Tengri. Darughachi.
Глаза мужчины округлились. Он попятился, не опуская меча. Все снова затараторили, но взгляды стали еще более тяжелыми и неприязненными.
Сейбл прошипела:
— Что ты ему сказал?
— Что помнил со школьных лет, — отозвался Коля, стараясь не повышать голос. — Наугад. Может быть, это вовсе не их язык. Мы могли приземлиться где угодно во времени.
— Какой это язык, Ник?
— Монгольский. — Сейбл фыркнула.
— Я так и знала.
— Я сказал, что мы посланцы. Посланцы Вечного Неба. Если они поверят в это, то к нам будут относиться с почтением. Может быть, передадут местным властям. Я блефую — просто блефую...
— Здорово придумал, Бэтмен, — похвалила его Сейбл. «Отведите меня к вашему вождю». В кино всегда срабатывает.
Она сдавленно, некрасиво рассмеялась.
Наконец стоявшие кольцом вокруг космонавтов люди начали расступаться, и никто не подошел, чтобы убить их. Один мужчина натянул куртку и войлочную шапку, подбежал к лошади, привязанной около юрты, растреножил ее, отвязал, вскочил верхом и быстро ускакал прочь.
Космонавтам связали руки за спиной и повели к одной из юрт. Идти было бы тяжело даже с несвязанными руками; Николаю казалось, что все его тело налилось свинцом, в ушах звенело. Вытаращившие глаза детишки, ковыряющие пальцами в носу, стояли на манер почетного караула. Один хулиганистого вида мальчуган швырнул в Николая камень и попал в плечо.
«Не самое торжественное возвращение на землю», — подумал Коля.
Но они хотя бы остались живы и выиграли немного времени.
Отбросив в сторону полотнище, закрывавшее вход в юрту, мужчина втолкнул Николая и Сейбл внутрь.
Затем их грубо усадили на войлочные коврики. В жестких герметичных скафандрах космонавты занимали в юрте много места и сидели, потешно вытянув негнущиеся ноги. Но все же сидеть было легче, чем стоять.
Дверной проем юрты выходил на юг, было видно солнце за пеленой тумана. Коля знал, что такова монгольская традиция, что в их рудиментарной религии есть элементы солнцепоклонничества. Здесь, на равнинах северной Азии, солнце вершило свой дневной путь большей частью в южной половице небосклона.
Монголы заходили и выходили: видимо, все — и кряжистые мужчины, и мускулистые, крепкие женщины — хотели рассмотреть чужаков получше. Их взгляды, особенно обращенные к Сейбл, были наполнены алчной расчетливостью.
В юрту монголы принесли некоторые вещи из посадочного модуля. Назначение таких предметов, как аптечка или самонадувающийся спасательный плот, было для них непостижимо, однако Сейбл и Николаю позволили снять громоздкие скафандры и переодеться в легкие оранжевые комбинезоны, в которых они работали на орбите. Монгольские дети изумленно пялились на нижнее белье космонавтов, на прорезиненные штаны, которые они сняли с себя. Скафандры сложили у стенки, и они стали похожи на покинутые гусеницами коконы.
Космонавтам удалось скрыть от монголов пистолеты, заткнутые за пояс.
Потом, к величайшему облегчению Николая, их на какое‑то время оставили одних. Он улегся возле засаленной стенки юрты. Его руки дрожали, он старался одними лишь усилиями воли успокоить часто бьющееся сердце и развеять туман в голове. По‑хорошему ему бы надо было сейчас находиться в больнице в окружении медицинской техники двадцать первого века и приступить к программе физиотерапии и реабилитации, а не валяться в вонючей юрте. Он был слаб, как дряхлый старик, и совершенно беспомощен перед грубыми и сильными монголами. Возмущение и страх смешались в нем поровну.
Он попытался поразмышлять. Окинул взглядом внутренность юрты.
Сама юрта была крепкая, хоть и потрепанная. Возможно, она принадлежала главе этого маленького сообщества. Центральной опорой служил толстый столб, более легкие деревянные распорки держали форму войлочного купола. На полу лежали коврики, на крючках висели металлические котелки и козьи шкуры. Вдоль стен стояли деревянные сундуки и кожаные баулы — мебель кочевников. Окон в юрте не было, но над сложенным из камней очагом в крыше была вырезана дыра. В очаге постоянно сгорали куски сухого кизяка.
Сначала Николай гадал, как же можно разобрать, а потом снова собрать юрту, что должно было делаться по меньшей мере дважды в год, когда кочевники перебирались с летних пастбищ на зимние и наоборот. Но вот невдалеке от юрты он увидел широкую повозку. На нее вполне можно было водрузить юрту целиком со всем ее содержимым.
— Но они не всегда так делали, — прошептал он Сейбл. — Монголы. Только в начале тринадцатого века. Потом они уже складывали свои юрты, как палатки, и перевозили в сложенном состоянии. Значит, можно определить время... Мы совершили посадку посреди Монгольской империи в годы самого ее расцвета!
— Нам повезло, что ты так много о них знаешь.
— Повезло? — буркнул Николай. — Сейбл, монголы нападали на Русь дважды. Такого не забудешь и за восемь столетий.
Через некоторое время в юрту вошла женщина и втащила большой железный котел. В котел была уложена и залита водой разрубленная на куски половина туши овцы. В готовку пошли не только кости и мясо, но также и легкие, желудок, мозги, кишки, копыта, глаза. Здесь явно ничего не выбрасывали. Кожа на лице у женщины была словно бы выдублена, а мышцы на руках мощные, как у толкательницы ядра. Спокойно разделывая мясо, она не обращала никакого внимания на гостей, будто у нее каждый день в юрте лежали мужчина и женщина из будущего.
Связанные по рукам космонавты делали все, что могли, чтобы поскорее адаптироваться к яростному земному притяжению: тайком сгибали и разгибали суставы, немного меняли положение тела, чтобы размять то одну, то другую группу мышц. Кроме этого делать им было нечего, только ждать — так думал Николай, — пока вернется всадник, ускакавший к каким‑то местным властям. Вот тогда решится судьба Николая — и Коля отлично понимал, что их запросто могут убить. Но несмотря на эту мрачную перспективу, по мере того как день клонился к вечеру, вдруг стало скучно.
Мясо, потроха и прочие внутренности варились в котле пару часов. Потом в юрте собрались взрослые и дети. Некоторые из них принесли еще мяса для общего котла: тушки лисиц, мышей, кроликов — наскоро освежеванные, но явно немытые. Коля видел, что кое‑где к мясу прилип песок, где‑то запеклась кровь.
Когда настало время есть, монголы просто подходили к котлу, вылавливали оттуда мясо деревянными мисками и ели руками. Мясо они запивали чем‑то вроде молока, которое разливали из покрытого капельками влаги бурдюка. Иногда, если кому‑то не нравился на вкус кусок мяса, его швыряли обратно в котел, туда же выплевывали непрожеванные хрящи.
Сейбл наблюдала за всем этим с нескрываемым ужасом.
— И никто даже не помыл руки перед обедом!
— Для монголов вода обладает божественной чистотой, — объяснил Николай. — Пользуясь ею для мытья, ты ее оскверняешь.
— И как же они соблюдают чистоту?
— Добро пожаловать в тринадцатый век, Сейбл. Через некоторое время к космонавтам подошел молодой мужчина и принес миску с мясом. Коля хорошо разглядел его: блестевший на губах бараний жир был только верхним слоем в маске жира и грязи, покрывавшей лицо. Под носом была видна корка высушенных ветром соплей. Воняло от парня протухшим сыром. Он наклонился и отвязал от столбика одну руку Коли. Потом выудил из миски кусок мяса и протянул ему. Ногти у него были черные от грязи.
— Знаешь, — пробормотал Николай, — монголы, чтобы сделать мясо помягче, подкладывали его под седла. Так что этот кусок баранины, может быть, несколько дней пропитывался парами метана, вылетавшими из задницы какого‑нибудь пастуха.
— Ешь давай, — процедила сквозь зубы Сейбл. — Нам нужны пептиды.
Коля взял кусок, закрыл глаза и впился в мясо зубами. Мясо оказалось жестким, у него был вкус животного жира и сливочного масла. Потом мальчишка принес пиалу с молоком. Оно оказалось с привкусом спиртного, и Коля вспомнил, что монголы вроде бы пили забродившее кобылье молоко. Он постарался выпить как можно меньше.
После еды космонавтам позволили по очереди сходить по нужде, и все время с них не спускали глаз.
Оказавшись снаружи, Николай не упустил возможности оглядеться. Во все стороны простиралась равнина, необъятная и пустая — непрерывное полотно желтой пыли с редкими пятнами зелени. По пепельно‑серому небу плыли жирные тучи и отбрасывали на землю громадные тени, похожие на озера. Но по сравнению с просторами плоской и безликой земли даже небо казалось маленьким. Это было Монгольское плато, Коля запомнил это при навигационных маневрах перед посадкой. Равнина находилась на высоте не менее тысячи метров над уровнем моря, и от остальных районов Азии ее отделяли мощные природные преграды: с запада — горные хребты, с юга — пустыня Гоби, с севера — сибирские леса. С орбиты, как помнилось Коле, плато выглядело обширной, ровной, местами чуть сморщенной равниной, кое‑где пересеченной нитями рек. Это напоминало небрежный набросок пейзажа. И вот теперь он здесь.
Посреди этого немыслимого простора ютилась деревушка. Круглые, замызганные и потрепанные юрты больше походили на обшарпанные валуны, чем на произведения человеческих рук. Но почему‑то закопченный посадочный модуль «Союза» смотрелся здесь не слишком дико. Бегали и хохотали ребятишки, перекликались между собой обитатели соседних юрт. Коля видел животных — овец, коз и лошадей, передвигавшихся по степи свободно, без каких‑либо загонов. Неподвижный воздух наполняло блеяние и ржание. Несмотря на то, что Коля оказался на восемь веков позади своего времени, и на то, что трудно было представить себе более разительный социальный контраст между ним и этими людьми (космонавт, представитель высокоразвитой цивилизации, и примитивные кочевники!), все же азы людского существования не изменились, и он попал на маленький островок человеческого тепла, затерянный посреди громадной, безмолвной пустоты равнины. Почему‑то это вселяло надежду на лучшее.
В ту ночь Николай и Сейбл лежали рядом под одеялом, от которого удушливо пахло конским волосом. Со всех сторон храпели монголы. Но когда бы Коля ни приподнял голову, кто‑то из них всегда не спал и сверкал глазами в полумраке, озаряемом отсветами очага. Николай почти совсем не спал. А Сейбл положила голову на Колино плечо и проспала несколько часов. Он просто поражался ее выдержке.
Ночью поднялся ветер. Юрта покачивалась и скрипела, как лодка посреди моря степей. Коля не спал и гадал, что стало с Кейси.

19
ДЕЛЬТА

Позавтракав, секретарь Евмен отпустил слуг. Набросив на плечи лиловую мантию, он оттолкнул рукой тяжелый кожаный лоскут на входе в шатер и вышел.
Тучи рассеялись и обнажили чистое голубое небо, бледное, как вылинявшая краска. Жарко палило утреннее солнце. Но посмотрев на запад, в сторону моря, Евмен увидел, как там собираются и клубятся черные тучи, и понял, что грядет непогода. Даже местные жители, льнувшие к лагерю армии и продававшие амулеты и прочие безделушки, утверждали, что сроду не помнят такой погоды.
Евмен отправился к шатру Гефестиона. Прогулка получилась нелегкой. Земля расквасилась, превратилась в мягкую желтую жижу, взбитую копытами животных и ступнями людей.
Вокруг к небу поднимались дымы тысяч костров. Из шатров выходили люди, выносили промокшую и перепачканную грязью одежду и доспехи, сушили все это у огня. Некоторые сбривали щетину: приказ чисто бриться был одним из первых, отданных царем, когда он получил под командование войско отца, павшего от руки заговорщиков. Александр упорно настаивал на этом, чтобы чужака всегда можно было отличить, чтобы убийце труднее было близко подобраться к царю. Македоняне, ясное дело, ворчали и возмущались из‑за этой глупой греческой выдумки. Роптали они и из‑за того, что им откровенно не нравилась премерзкая, варварская страна, в которую привел их царь.
Солдаты всегда были любителями поворчать. Но когда флот впервые вошел в дельту реки, проплыв по Инду от царского лагеря, Евмен и сам испытал нешуточное отвращение: зной, вонь, тучи мошкары над заболоченной землей. Но Евмен гордился тем, как вышколил свой разум: мудрый человек продолжает делать свое дело, невзирая на погоду.
«Богоравные цари, — думал он, — тоже мокнут под дождем».
Шатер Гефестиона был роскошен, куда красивее шатра Евмена — знак особого отношения царя к ближайшему приятелю. Жилые помещения были окружены несколькими прихожими и тамбурами и охранялись отрядом щитоносцев, составлявших элиту войсковой пехоты. Они считались лучшими пешими воинами в мире.
У шатра Евмена встретил стражник. Македонянин, конечно. Он, безусловно, знал Евмена, но загородил секретарю дорогу, выставив перед собой меч. Евмен постоял несколько секунд, не двигаясь с места и глядя на стражника немигающим взглядом. В конце концов воин сделал шаг в сторону и пропустил Евмена.
Враждебное отношение македонского воина к греку‑чиновнику было таким же неизбежным, как погода, хотя основано было на невежестве: разве могли эти полуварвары представить, каким образом крутятся все колеса в огромном механизме армии, что все живы, сыты, собраны и направлены куда нужно исключительно за счет скрупулезной работы секретариата под руководством Евмена! Евмен порывисто вошел в шатер и огляделся.
В тамбуре царила суматоха. Управляющие и слуги складывали столы, собирали с пола осколки битой посуды и клочки рваных одежд, промокали пролитое вино и еще какие‑то пятна, похожие на блевотину с примесью крови. Прошедшей ночью Гефестион явно принимал у себя полководцев и других «гостей».
Личный слуга Гефестиона был суетливый толстяк‑коротышка со светлыми волосами, имевшими необычный земляничный оттенок. Продержав Евмена на пороге ровно столько времени, сколько было нужно слуге для пущей важности, он поклонился и, махнув рукой, показал, что секретарь может войти в покои Гефестиона.
Гефестион в ночной сорочке возлежал на ложе, небрежно укрытый простыней. Он служил центром бурной деятельности: слуги раскладывали перед ним одежды, подавали еду, кувшины с водой. Сам же Гефестион, подперев голову согнутой в локте рукой, лениво жевал поданное ему на подносе мясо.
Простыня заходила ходуном. Из‑под нее выбрался мальчик с опухшими спросонья глазами и с оторопевшим видом сел. Гефестион улыбнулся ему, прижал пальцы к своим губам, к губам мальчика и потрепал его по плечу.
— Ступай.
Обнаженный мальчик слез с кровати. Слуга набросил ему на плечи накидку и вывел из покоев.
Евмен, ожидавший у входа, старался не выказать отвращения при виде всего этого. Он жил и трудился рядом с македонянами достаточно долго и научился их понимать. Под управлением царей они объединились в силу, способную завоевать весь мир, но по сути они были выходцами из горных племен, и всего‑то пара поколений отделяла их от обычаев предков. Евмен даже заставлял себя участвовать в их буйных пирах, когда это было оправдано с политической точки зрения. И все же... Некоторые из слуг были сыновьями македонской знати, их послали прислуживать военачальникам царя, дабы они тем самым завершили свое образование. Евмен мог только вообразить себе, какое впечатление производила на этих юношей работа по утрам, когда им приходилось выметать и смывать вонючую блевотину смертельно надравшегося накануне воина‑варвара. А ведь некоторым доводилось оказывать своим господам и услуги иного рода.
Наконец Гефестион заметил Евмена.
— Ты сегодня рано, секретарь.
— Не думаю, что так уж рано. Не раньше, чем солнце снова взмыло в небо.
— Значит, я проспал. Ах! — Он помахал небольшим вертелом, на который были нанизаны кусочки мяса. — Отведай немного. Никогда бы не подумал, что дохлый верблюд окажется таким вкусным.
— Индусы добавляют к пище так много специй, — объяснил Евмен, — потому что едят протухшее мясо. Я предпочитаю фрукты и баранину.
— Ты ужасный зануда, Евмен, — натянуто выговорил Гефестион.
Евмен ничем не выдал раздражения. Несмотря на бесконечные препирательства с Гефестионом, он, скорее всего, понимал настроение македонянина.
— А ты скучаешь по царю. Насколько я понимаю, вестей от него нет.
— Половина разведчиков вообще не вернулись.
— И ты находишь успокоение в утехах с пажом?
— Ты слишком хорошо знаешь меня, секретарь. — Гефестион бросил вертел на блюдо. — Пожалуй, ты прав насчет специй. Они прошлись по моим кишкам, словно конница союзников сквозь ряды персов...
Он слез с постели, снял ночную сорочку и облачился в чистую тунику.
«Этот македонянин не похож на других», — всегда думал о нем Евмен.
Гефестион был выше многих ростом. Правильные черты лица (только нос чуть длинноват), ярко‑синие глаза, коротко остриженные черные волосы, хорошая осанка. Не приходилось сомневаться в том, что он воин, это подтверждали многочисленные шрамы на теле — следы ранений.
Все знали, что Гефестион — самый близкий друг царя еще с детства и что с подросткового возраста он стал его возлюбленным. С тех пор царь брал себе жен, имел наложниц и других любовников, последним из которых был юркий, как червь, евнух‑перс Багоас, но как‑то раз, будучи сильно пьян, он признался Евмену, что Гефестион — его единственный верный друг и единственная любовь всей его жизни. Царь, неглупый человек даже в выборе друзей, поставил Гефестиона во главе части войска, а до этого назначил его своим килиархом. У персов это равнялось должности визиря. А для Гефестиона никто не был равен царю — и пажи, и все прочие наложники служили только для того, чтобы согревать его тело, пока рядом не было царя.
Одеваясь, Гефестион осведомился:
— А ты радуешься, видя, как я горюю по царю?
— Нет, — ответил Евмен. — Я тоже боюсь за него, Гефестион. И не только потому, что он — мой царь, не потому, что, если мы его утратим, наша жизнь превратится в сущий хаос. Я боюсь за него самого. Хочешь — верь, хочешь — нет, но это правда.
Гефестион пристально глянул на него. Он подошел к ванне, взял влажную тряпицу и протер ею лицо.
— Я не сомневаюсь в тебе, Евмен. Если на то пошло, мы многое вместе пережили, проделали огромный путь вместе с царем.
— До края света, — негромко уточнил Евмен.
— Верно, до края света. А теперь, кто знает, может быть, и дальше пройдем... Подожди еще немного. Прошу тебя, садись. Вот вода, вино, фрукты...
Евмен сел и съел несколько сушеных ягод инжира.
«И верно, поход получился очень долгий, — думал он. — И как странно, как обидно будет, если он закончится здесь, в этом унылом месте, так далеко от дома».

Бисеза, Сесил де Морган, капрал Бэтсон и несколько сипаев взобрались на вершину последней гряды холмов. Позади них стояли воины из Железного века, приставившие к их спинам острия копий. Внизу лежала дельта Инда — равнина, пересеченная мерцающей поверхностью широкой медленной реки. На западе, ближе к морю, у линии горизонта, Бисеза разглядела силуэты кораблей, затянутые плотной пеленой тумана.
«Похожи на триремы», — изумленно подумала Бисеза.
На равнине раскинулся походный лагерь огромного войска. Шатры стояли вдоль берегов реки, утренний воздух был наполнен дымом бесчисленных костров. Некоторые шатры были очень велики и, будучи спереди раскрыты, походили на купеческие лавки. Повсюду царило движение — толпа равномерно кипела и бурлила, будто варево в котле. Здесь были не только воины: медленно ходили женщины, многие из них перетаскивали тяжелую поклажу, по расквашенной дождями земле носились ребятишки, по грязным проходам между шатрами бродили собаки, куры и даже свиньи. Дальше, в больших загонах находились лошади, верблюды и мулы, на болотистых прибрежных лугах паслись стада овец и коз. Все и вся были выпачканы грязью — от самых высокорослых верблюдов до самых маленьких детей.
Де Морган, невзирая на грязь и усталость, пребывал в приподнятом расположении духа. Благодаря «зря истраченному» образованию он знал о происходящем здесь намного больше Бисезы. Он указал на раскрытые шатры.
— Видите? Воины должны были покупать себе еду, поэтому здесь эти торговцы — большинство из них финикийцы, если я правильно помню. Они всюду следуют за войском. Так что тут есть и всевозможные рынки, и передвижные театры, и даже суды, дабы вершить правосудие... И не забывайте, эта армия провела в походе не один год. Многие мужчины по пути обзавелись наложницами, женами и даже детьми. Воистину, это — странствующий большой город...
В спину Бисезы ткнулось острие длинного македонского копья с железным наконечником — де Морган сказал, что оно называется сарисса. Пора идти дальше. Все начали спускаться по склону к лагерю.
Бисеза старалась не показывать, как она устала. По просьбе капитана Гроува она отправилась с отрядом, чтобы попытаться установить контакт с армией македонян. Несколько дней отряд шел по долине Инда, и этим утром, на рассвете, они сдались македонским дозорным в надежде, что те отведут их к своим командирам. После этого они шли еще километров десять.
Вскоре они оказались посреди шатров, и Бисезе пришлось пробираться по расквашенной грязи и навозу; нестерпимо воняло животными, как будто это был не военный лагерь, а скотный двор.
Довольно быстро незнакомцев окружил народ. Люди изумленно таращились на летный комбинезон Бисезы, на костюм‑визитку де Моргана, на ярко‑красные шерстяные мундиры британских солдат. Большинство людей были невысокого роста, даже ниже сипаев, но при этом мужчины были широкоплечими, мускулистыми и явно очень сильными. Туники у воинов были не раз перекроенные и залатанные. Даже кожаные шатры местами явно износились и претерпели починку — но при этом позолоченные щиты сверкали, а загубники у лошадей были серебряными. Вот такая странная смесь обшарпанности и роскоши. Бисеза видела: это войско давно ушло из дома, но поход оказался удачным и принес трофеи, о которых воины и мечтать не могли.
Де Моргана, похоже, больше интересовали не сами македоняне, а то, какое впечатление они производили на Бисезу.
— О чем вы думаете?
— Стараюсь убедить себя в том, что я на самом деле здесь, — медленно выговорила она. — Я действительно это вижу — и двадцать три столетия сняты с истории, словно кожура. И еще я думаю о тех моих современниках, которые мечтали бы здесь оказаться и все это увидеть.
— Понятно. Но хотя бы мы здесь, а это уже кое‑что. Бисеза споткнулась и была вознаграждена за это еще одним тычком сариссы в спину. Она тихо проговорила:
— Между прочим, у меня в кобуре пистолет. — Как и предполагали Бисеза и ее спутники, македоняне не поняли назначения ручного огнестрельного оружия и позволили чужакам оставить его при себе, но при этом отобрали у солдат ножи и штыки. — И меня так и подмывает снять его с предохранителя и заставить этого гада вогнать это копье себе в свою доисторическую задницу.
— Не советую, — примирительно отозвался де Морган.

Когда Гефестион был готов начать новый день, Евмен велел своему слуге принести свитки, в которых было означено количество людей в лагере на сегодняшний день, и дисциплинарные списки. Бумаги Евмен разложил на невысоком столе. Чаще всего именно так начинались дни: Евмен и Гефестион прорабатывали бесконечные подробности управления армией, состоящей из нескольких десятков тысяч человек. Они обсуждали то, насколько крепки те или иные подразделения войска, кому сколько положено жалованья, куда надо послать подкрепление, оружие, доспехи, одежду, вьючных животных. Эта работа продолжалась и тогда, когда армия на протяжении многих недель стояла лагерем, как сейчас. На самом деле сейчас все было сложнее, чем обычно, поскольку прибавились требования от флота, стоявшего на приколе в устье реки.
Как всегда, самым тревожным оказался отчет секретаря по положению дел в кавалерии. Лошади умирали в огромных количествах, и обязанность губернаторов провинций по всей империи состояла в том, чтобы собирать лошадей взамен павших, доставлять их в разные отдаленные места, откуда затем они попадали в армию. Однако уже некоторое время из‑за того, что ухудшилась связь с провинциями, новые лошади не поступали, и секретарь кавалерии, обеспокоенный создавшимся положением, советовал приступить к конфискации лошадей у местного населения.
— Если удастся найти лошадей где‑либо, кроме котлов, в которых варится конина, — мрачно пошутил Гефестион.
Гефестион командовал этой частью армии. Но Евмен, будучи секретарем царя, располагал собственной «службой», существовавшей наравне со структурой командования армией. У него имелись секретари, приписанные к каждому из главных подразделений войска — к пехоте, кавалерии, отрядам наемных воинов и прочим частям, и каждому из этих секретарей помогали инспекторы, делавшие массу работы по сбору сведений. Евмен гордился тем, что всегда располагает точными и свежими сведениями: это можно было считать важным достижением на службе у македонян, большинство из которых (даже знатные особы) не умели читать, писать и считать.
Но к своей работе Евмен был хорошо подготовлен. Будучи старше большинства людей из ближнего окружения царя, он служил еще отцу Александра, Филиппу.
Филипп захватил власть в Македонии за три года до рождения своего сына и наследника. В те дни царство представляло собой раздробленную коалицию княжеств, которым угрожали варварские племена с севера и коварные греческие города‑государства с юга. Во время правления Филиппа северные племена были вскоре покорены. Конфронтация с греками была неизбежна, и когда это произошло, Филиппу очень помогло сделанное им нововведение: прекрасно обученный и необыкновенно быстрый отряд кавалеристов, называющих себя соратниками, просто‑таки рассек тяжелую и медлительную греческую пехоту — гоплитов.
Евмен, грек из города‑государства Кардия, понимал, что его соотечественники никогда не смирятся с тем, что их покорили завоеватели‑варвары. Но в такое время, когда цивилизация ютилась на нескольких, образно говоря, островках посреди моря варварства и неизвестности, наиболее политически дальновидные из греков осознавали, что сильная Македония оберегала их от этих опасностей. Они поддержали амбициозные планы Филиппа завоевать громадную Персидскую империю — большей частью ради того, чтобы отомстить за прежние набеги персов на греческие города. А обучение царского сына учителями‑греками, среди которых был и знаменитый Аристотель, ученик Платона, послужило тому, что многие сильнее уверились в эллинистических настроениях Филиппа.
Но вышло так, что как раз тогда, когда Филипп готовился к грандиозному походу против Персии, его убили заговорщики.
Новому царю тогда исполнилось всего двадцать лет, но он смело продолжил все то, что досталось ему от отца. Несколько коротких успешных военных кампаний укрепили положение Александра в Македонии и Греции. Затем он устремил свой взор на ту добычу, которая была почти что в руках у Филиппа. Персидская империя раскинулась от Турции до Египта и Пакистана, и ее великий царь мог собрать войско числом в миллион воинов. Но миновали шесть лет жестокой и блестящей войны — и царь Македонии воссел на престоле в Персеполе.
Этот царь желал не просто покорять земли, но править на них. Он хотел распространить греческую культуру по Азии: по всей своей империи он закладывал или восстанавливал города по греческому образцу. И, что было гораздо более противоречиво, он пытался сплавить воедино самые разные народы, которыми правил. Он стал носить персидские одежды, перенял персидский образ жизни, он повергал в ужас своих приближенных, целуя в губы у них на глазах евнуха Багоаса.
Между тем Евмен продвигался по своей карьерной лестнице рядом с царем. Его старательность, ум и политическая гибкость обеспечили ему безраздельное доверие царя. Империя все возрастала в размерах, а вместе с ней возрастала и ответственность, лежащая на плечах Евмена, и в конце концов ему стало казаться, что на его плечах — тяжесть всего мира.
Но этому царю было мало просто империи. Покорив Персию, он повел свое окрепшее в боях войско — все пятьдесят тысяч воинов — на юг и на восток, к богатейшему и таинственному трофею — Индии. Они шли и шли на восток по неизведанной и не нанесенной на карты стране и продвигались к побережью океана, который, как думал царь, омывает весь мир. Странные это были края: в здешних реках водились крокодилы, леса кишели гигантскими змеями, здесь поговаривали о других неслыханных империях. Но царь не желал останавливаться.
Почему он продолжал свой поход? Одни говорили, что он бог, воплотившийся в тело смертного человека, а боги всегда желали большего, нежели люди. Другие говорили, что он жаждет превзойти в подвигах великого героя Греции Ахилла. Кроме того, было еще и любопытство: человек, воспитанный Аристотелем, не мог усмирить в себе страстное желание познать мир. Но Евмен подозревал, что истина гораздо проще. Александр был творением своего прославленного отца, и не стоило дивиться тому, что молодой царь жаждал затмить его славу и доказать, что он — еще более великий человек.
Наконец у реки Беас войска, уставшие от многолетнего похода, взбунтовались, и даже богоподобный царь не смог двигаться дальше. Евмен полагал, что у Александра достаточно здравого смысла. Хватало и того, что есть, — удержать бы то, что имели.
Кроме того, Евмен уже тайком подумывал о своих перспективах. Он не раз сталкивался с соперничеством при дворе. Македоняне презрительно относились к грекам — это была заносчивость воинов перед простыми «писцами», и самих талантов Евмена хватало для того, чтобы он нажил себе множество врагов. К примеру, Гефестион жутко ревновал к своему возлюбленному царю всех, кому тот оказывал доверие. Порой распри между приближенными царя заканчивались гибелью кого‑то из них. Но Евмен уцелел — и у него тоже имелись собственные амбиции. Как только царская власть сместится от завоеваний в сторону политического и хозяйственного укрепления империи, смогут пригодиться все способности Евмена, и он намеревался обеспечить себе должность повыше какого‑то там секретаря.
После подавления мятежа у реки Беас у царя сохранилась еще одна великая мечта. Находясь в самом сердце Индии, он велел выстроить огромный флот, чтобы на кораблях проплыть по Инду, а затем вдоль побережья Персидского залива, дабы открыть новый торговый путь, за счет которого можно было бы еще более сплотить империю. Александр разделил свое войско: Гефестиону он поручил отвести флот к дельте. За ним по берегу следовал обоз с поклажей и драгоценные царские слоны. Евмен и его подчиненные отправились в путь с флотом. Сам царь задержался, дабы усмирить бунтующие племена в своей новой провинции — Индии.
Все шло хорошо до тех пор, пока царю не встретился народ, называемый маллои, и их укрепленный город Мултан. Царь, со свойственной ему отвагой, сам возглавил атаку — и был ранен стрелой в грудь. В последнем донесении, полученном Гефестионом, сообщалось о том, что раненого царя должны перенести на корабль и что этот корабль поплывет по реке вслед за остальным флотом, а войско прибудет позднее.
Но это случилось несколько дней назад. И ощущение было такое, словно оставшаяся выше по течению реки армия завоевателей мира бесследно исчезла. А в небе происходили немыслимо странные знамения; люди шептались о том, что видели якобы, как солнце скачет по небу. Такие необычные знаки могли говорить о страшном и ужасном событии — о каком же еще, как не о смерти богоцаря? Евмен больше верил доподлинным фактам, чем любым недобрым знамениям, но ему было трудно объяснить эти вести — вернее, отсутствие вестей, и чем дальше, тем сильнее он нервничал.
Как бы то ни было, непрестанные заботы по управлению войском отвлекали от мыслей о нарастающей неопределенности сложившегося положения. Евмену и Гефестиону приходилось разбирать спорные вопросы, которые невозможно было решить на более низких бюрократических уровнях. Сегодня они разбирали проступок командира дивизиона пехотинцев. Он, обнаружив свою любимую проститутку в постели своего друга, тоже военачальника, отрубил ему кинжалом нос.
— Проступок не слишком серьезный, — заключил Евмен, — но это очень плохой пример для других.
— Все гораздо сложнее. Это постыдный поступок. — Так оно и было. За обезображивание другого человека по приказу царя воинов карали — например, был наказан убийца побежденного Дария, великого царя Персии. — И ведь я знаю этих мужчин, — продолжал Гефестион. — По слухам, они были любовниками! Эта девица решила вклиниться между ними — наверное, рассчитывала что‑то выиграть для себя, рассорив их. — Он потер кончик длинного носа. — А что за девица, кстати говоря?
Это был серьезный вопрос. Представителям народов, которые оказывали войску Александра сопротивление, но потом были покорены, не позволялось проникать в высшие круги командования, дабы они не смогли причинить кому‑то вред. Евмен принялся перебирать пергаментные свитки.
Но прежде чем он смог дать ответ, вбежал слуга Гефестиона.
— Господин! Ты должен пойти и посмотреть... Там люди... Они такие странные и удивительные!
Гефестион сердито осведомился:
— Это вести о царе?
— Я не знаю, господин! О, пойди же, пойди и посмотри!
Гефестион и Евмен переглянулись. Затем оба резко поднялись, опрокинули стол со свитками и поспешили к выходу из шатра. Гефестион выхватил из ножен меч.

Бисезу и де Моргана привели к более роскошным шатрам, хотя грязью они были перепачканы не меньше всех прочих. У входа в большой шатер стояли свирепого вида стражники, они встретили чужаков недобрыми взглядами. Тот воин, что сопровождал Бисезу, шагнул вперед и затараторил по‑гречески. Один из стражников резко кивнул, вошел в шатер и что‑то кому‑то сказал.
Де Морган был напряжен и взволнован — Бисеза уже знала, что в такое состояние он впадает, когда предвкушает благоприятное для себя развитие событий. Она всеми силами старалась сохранять спокойствие.
Из шатра один за другим посыпались стражники, одетые немного иначе. Они окружили Бисезу и всех остальных и выставили перед собой мечи. Затем появились двое — явно выше остальных по званию. Они тоже были в боевого покроя туниках и плащах, но одежда у обоих была чистая. Один из командиров, помоложе, растолкал стражу. Широкоскулый, длинноносый, темноволосый, с коротко остриженными волосами. Он смерил чужаков взглядом с головы до ног, всмотрелся в их лица. Как и его подчиненные, ростом он был ниже любого из современных людей. Бисезе показалось, что он нервничает, что на душе у него нелегко, но его мимика и жесты были настолько чужими для нее, что она ни в чем не могла быть уверена.
Командир остановился перед де Морганом и что‑то прокричал ему в лицо. Де Морган дрогнул и зажмурился, политый дождем слюны, однако все же, запинаясь, выговорил ответ.
Бисеза прошептала:
— Чего он хочет?
Де Морган сосредоточенно сдвинул брови.
— Узнать, кто мы такие... кажется. У него ужасный акцент. Его зовут Гефестион. Я попросил его говорить помедленнее. Я сказал, что плохо говорю по‑гречески — и это чистая правда: то, что меня учили, как попугая, повторять в Винчестере, мало походило на это. 
Тут вперед вышел второй командир. Этот был явно старше. Лысина, венчик седых волос, черты мягче, овал лица — уже.
«У него проницательный взгляд», — подумала Бисеза.
Мужчина положил руку на плечо Гефестиона и заговорил с де Морганом более сдержанно.
Де Морган просиял:
— Ну, слава богу! Настоящий грек! Речь у него архаичная, но по крайней мере он говорит правильно, в отличие от этих македонян...
Наконец, с помощью двойного перевода де Моргана и мужчины постарше, которого звали Евмен, Бисеза смогла объясниться. Она назвала свое имя и имена своих спутников и указала вверх по течению Инда.
— Мы находимся с частью армии, — сказала она. — Там, в долине...
— Если бы это было так, мы бы всех вас видели раньше, — оборвал ее Евмен.
Бисеза не знала, что сказать. За всю жизнь с ней не случалось ничего, что могло бы подготовить ее к подобному случаю. Все было странно — положительно все в этих людях из глубин времени. Маленького роста, чумазые, рассерженные, необыкновенно крепко сложенные — они, казалось, больше походили на зверей, чем на людей.
«А я — какой кажусь им я?» — подумала Бисеза.
Евмен шагнул ближе. Он обошел вокруг Бисезы, пощупал ее одежду. Кончики его пальцев скользнули по рукоятке пистолета. Бисеза насторожилась, но, к счастью, Евмен не стал трогать оружие.
— В тебе нет ничего знакомого, — признался грек.
— Но теперь все по‑другому. — Она указала на небо. — Наверняка вы заметили. Солнце, погода. Ничто не осталось, как было. Нас отправили в путешествие против нашей воли, не дав нам ничего понять. Как и вам. И все же случилось так, что мы встретились. Вероятно, мы можем... помочь друг другу.
Евмен улыбнулся.
— Вместе с войском богоцаря я уже шесть лет странствую и вижу много странного и необычного, и все, с чем бы мы ни встречались, мы покоряли. Какая бы странная сила ни зародилась в мире, сомневаюсь, что нас она может испугать...
Но тут поднялся крик и волной пронесся по лагерю. Люди сорвались с места и побежали к реке — тысячи и тысячи, словно порыв ветра прошелся по поросшему травой полю. Подбежал гонец и стал что‑то быстро рассказывать Евмену и Гефестиону. Бисеза спросила де Моргана:
— В чем дело?
— Он прибыл, — ответил снабженец. — Он наконец прибыл.
— Кто?
— Царь...

По реке плыла небольшая флотилия. Больше всего в ней было плоскодонных барж и величественных трирем с развевающимися лиловыми парусами. Но корабль, возглавлявший флотилию, был меньше и без паруса. Он продвигался вперед благодаря стараниям пятнадцати пар гребцов. На корме стоял навес из лиловой ткани, вышитой серебром. Корабль причалил к берегу, где стоял лагерь, занавески раздернулись, и стал виден человек, лежавший на золоченом ложе в окружении своих приближенных.
По толпе, собравшейся на берегу, прокатилась волна ропота. Бисезу и де Моргана, забытых всеми, кроме стражников, вместе с остальными людьми потеснили к берегу.
— Что они теперь говорят? — спросила Бисеза.
— Что их обманули, — ответил ей де Морган. — Что царь мертв, что сюда привезли для погребения его тело.
Корабль ткнулся носом в берег. По приказу Гефестиона несколько воинов сбежали к воде с чем‑то вроде носилок. Но к всеобщему изумлению, человек, лежавший на ложе, вдруг пошевелился, знаком отослал носильщиков прочь, после чего медленно, превозмогая боль, поднялся на ноги. Приближенные в белых одеждах поддерживали его. Толпы народа, собравшиеся на берегу, затаив дыхание, наблюдали за мучительными стараниями этого человека. Он был одет в тунику с длинными рукавами, лиловую мантию и тяжелый доспех‑кирасу. Мантия изнутри была выткана, а снаружи оторочена золотом, тунику украшала вышивка в виде орнамента из солнечных лучей и человеческих фигур.
Он был невысокого роста, приземистый, как большинство македонян. Чисто выбрит, каштановые волосы — длинные, почти до плеч — расчесаны на пробор и откинуты назад. Лицо обветренное, широкоскулое, черты сильные и красивые, взгляд спокойный и проницательный. Когда он повернулся лицом к стоявшей на берегу толпе, он странно запрокинул голову, чуть склонив ее влево, и разжал губы.
— Он выглядит, как рок‑звезда, — прошептала Бисеза. — А голову держит, как принцесса Диана. Не удивительно, что они его любят...
По толпе снова волной прокатился ропот.
— Это он, — шепнул де Морган. — Они так говорят. Бисеза глянула на него и с изумлением увидела слезы в его глазах. — Это он! Это Александр! Боже мой, боже мой.
Толпа приветственно взревела, крики распространились, будто пламя по сухой траве, мужчины стали потрясать кулаками, мечами и копьями. Женщины бросали цветы, и на корабль посыпался нежный дождь из цветочных лепестков.

20
ШАТРОВЫЙ ГОРОД

На заре через два дня вернулся монгол‑гонец. Судя по всему, судьба космонавтов решилась.
Сейбл крепко спала, ее пришлось растолкать. А Николай давно не спал, от бессонницы у него так болели и слезились глаза, словно в них попал песок. В дымном сумраке юрты, где в своих загородках тихо сопели спящие дети, космонавтам дали на завтрак немного пресного хлеба и по пиале травяного чая — ароматного и необыкновенно бодрящего.
Передвигались космонавты пока скованно. Они довольно быстро адаптировались после долгого пребывания на орбите, но Коле мучительно хотелось встать под горячий душ или хотя бы умыться с мылом.
Их вывели из юрты и разрешили справить нужду. Небо светлело, привычный купол туч и пепла сегодня был не таким мрачным. Некоторые кочевники выказывали свое поклонение перед зарей, стоя на коленях и кланяясь на юг и на восток. Это было одно из немногих публичных проявлений религиозного чувства; такие ритуалы, как прорицание, изгнание злых духов и демонстрация чудес, монголы обычно проводили у себя в юртах, вдали от посторонних глаз.
Космонавтов подвели к небольшой группе людей. Те оседлали полдюжины лошадей, а еще двоих запрягли в небольшую повозку с деревянными колесами. Лошади были невысокие и с виду непослушные, резкие, совсем как их хозяева. Они нетерпеливо поглядывали по сторонам, будто им хотелось поскорее избавиться от этой обузы.
— Наконец нас увезут отсюда, — проворчала Сейбл. — Та еще цивилизация.
— Есть одна русская пословица, — предупредил ее Николай. — «Из огня да...»
— Пусть русские пословицы идут в задницу. Космонавтов подтолкнули к повозке. Им пришлось забираться в нее со связанными за спиной руками. Как только они уселись на голые доски, к повозке подошел монгол очень крепкого телосложения даже по здешним меркам и начал что‑то громко выкрикивать, обращаясь к Николаю и Сейбл. Выдубленная ветром кожа на его лице была вся в глубоких морщинах, как объемная карта рельефа местности. Сейбл спросила:
— Что он говорит?
— Понятия не имею. Но мы уже видели его раньше, помнишь? По‑моему, это вождь. И зовут его Скакатай.
Вождь заходил в юрту в первые часы, чтобы осмотреть пленников.
— Этот дрянной коротышка хочет на нас нажиться. Какие слова ты произносил?
— Darughachi. Tengri.
Сейбл сердито зыркнула на Скакатая.
— Понял? Tengri, tengri. Мы посланцы Бога. И я не собираюсь ехать в Царство Радости со связанными руками. Развяжи нас, а не то я поджарю твою несчастную задницу ударом молнии.
Скакатай, ясное дело, не понял ни слова, кроме tengri, но интонация Сейбл сделала свое дело. Он ответил еще одной непонятной тирадой, Сейбл надерзила ему, но затем Скакатай кивнул одному из своих сыновей, и тот разрезал ножом путы на руках у Коли и Сейбл.
— Молодчина, — похвалил спутницу Николай, потирая затекшие запястья.
— Ерунда, — самодовольно отозвалась Сейбл. — Это еще не все. — Она стала тыкать пальцем в ту сторону, где на траве стоял посадочный модуль «Союза», потом указала на парашютный шелк, сваленный около одной из юрт. — Я хочу, чтобы мне отдали то, что принадлежит мне. Принесите этот шелк в повозку. И все, что вы украли из «Союза»...
Эти слова ей пришлось втолковывать дольше и сопровождать жестами, но в конце концов Скакатай, ворча и ругаясь, велел своим людям уложить в повозку парашют. Из юрты вынесли кое‑что из вещей, вынутых из модуля. Вскоре на повозке возникла целая гора: парашют, скафандры и прочее оборудование. Коля удостоверился в том, что среди всего этого имеется аптечка первой помощи и пистолеты‑ракетницы, а также детали радиопередатчика — их единственной возможности выйти на связь с внешним миром, с Кейси и его товарищами в Индии.
Сейбл порылась в вещах, достала спасательный плот и торжественно протянула Скакатаю.
— Вот, — сказала она. — Дар Небес. Когда мы уедем, потяни вот за эту штучку. Врубился?
Она несколько раз показала пантомимой, что надо сделать, пока не стало ясно, что монгол все уразумел. Тогда Сейбл торжественно поклонилась, Николай последовал ее примеру, и они снова забрались в повозку.
Всадники тронулись с места. Один монгол повел под уздцы лошадей, запряженных в повозку, ее колеса завертелись.
— Спасибо за баранинку, приятель, — крикнула Сейбл, обернувшись назад.
Коля внимательно смотрел на нее. Мало‑помалу, начиная с полной слабости и уязвимости, она стала овладевать ситуацией. За дни, прошедшие после приземления, Сейбл словно бы усилием воли выжгла из себя страх — но от ее целеустремленности Коле стало не по себе.
— В самообладании тебе не откажешь, Сейбл. — она усмехнулась.
— Женщина ни за что не добьется успехов в отряде астронавтов, если не научится жесткости. И кроме того, приятно хотя бы отчалить более стильно, чем мы прибыли...
Послышался громкий хлопок и хор изумленных голосов. Скакатай дернул за канатик в уголке надувного плота. Раскрыв от удивления рты, монголы таращили глаза на ярко‑оранжевое чудо, невесть откуда взявшееся. Пока деревня еще не скрылась из глаз, космонавты успели увидеть, как на плот взобрались детишки и принялись на нем скакать.

Всадники и повозка очень быстро продвигались вперед. Несколько часов подряд конники гнали лошадей рысью, и Николай не сомневался в том, что такой аллюр быстро утомит животных, но они явно привыкли к такому бегу. Монголы перекусывали, не спешиваясь, и полагали, что космонавты должны вести себя так же. Они не останавливались даже для того, чтобы справить нужду, и Сейбл с Колей приноровились пригибать голову или отстраняться, когда по ветру летела струя мочи всадника.
Пока они ехали, Николай несколько раз замечал вдалеке огоньки, безмолвно парящие над землей.
«Не такие ли это шары, как Око в Индии, о котором рассказывал Кейси? — гадал Коля. — И если да, то не по всему ли миру парят эти Очи?»
Николай с большим удовольствием занялся бы исследованием одного из этих шаров, но дорога ни разу не пролегала вблизи от них, а монголы никакого любопытства не выказывали.
Солнце еще не добралось до зенита, когда отряд сделал остановку на постоялом дворе. Это была всего‑навсего горстка юрт, затерянных посреди бескрайней пустоты степей. Однако возле одной из юрт стояли на привязи несколько лошадей, а чуть поодаль тихо и мирно пасся целый табун. Всадники позвонили в колокольчик, выбежали хозяева постоялого двора. Быстрые переговоры — и всадники сменили лошадей и продолжили путь.
Сейбл проворчала:
— Я бы не отказалась хоть немного отдохнуть. Все‑таки жестковато трястись в этой гадской повозке.
Николай оглянулся на постоялый двор.
— Это, наверное, ям. 
— Что‑что?
— Было время, когда монголы владели всей Евразией — от Венгрии до Южно‑Китайского моря. Единство громадной империи им помогала поддерживать система быстрого перемещения — сеть дорог и станций, где можно было сменить лошадей. Подобная система была и у римлян. Гонец мог за день проделать путь в двести, а то и в триста километров.
— Какая же это дорога? Мы просто едем по безлюдной степи. Как же эти парни узнали, как разыскать эту станцию?
— Монголы учатся ездить верхом раньше, чем ходить, — объяснил Николай. — Разъезжая по этим просторам, они становятся очень опытны в плане ориентирования. Возможно, им даже не приходится задумываться об этом.
Наступила ночь, но монголы все скакали вперед. Они засыпали в седлах — но один или двое брали на привязь остальных лошадей. Сейбл не могла уснуть из‑за тряски. А Коля, измученный бессонными ночами, переживший столько страданий, надышался свежим степным воздухом и проспал от заката до рассвета.

Все‑таки время от времени всадниками овладевала растерянность. Им приходилось пересекать особые, ровные, как по линейке вычерченные, линии — границы между выжженной степью и участками, где росла ярко‑зеленая трава, и другими местами, где кое‑где пестрели увядающие цветы. Но еще более странно выглядели места, где в тени лежали полурастаявшие снежные сугробы. Николай прекрасно понимал, что эти подозрительно прямые границы — не что иное, как линии, ограничивающие разные по хронологии участки планеты, что эта степь скроена из мириадов фрагментов, взятых из разных времен года — и даже из различных эпох. Но точно так же, как снег таял под солнцем, так же быстро увядали весенние цветы, а летняя поросль травы желтела, бурела и сохла.
«Возможно, — думал Николай, — пройдет полный цикл времен года, и природа оправится от потрясения, разрозненные клочья срастутся межу собой».
Но он подозревал, что одного года будет мало для того, чтобы из этих смещенных относительно друг друга во времени участков сформировалась новая экология.
Монгольские кочевники во всем этом, конечно, ничего не понимали. Даже лошади вставали на дыбы и испуганно ржали, пересекая странные и неприятные линии перехода от одной территории к другой.
Как‑то раз всадники, явно сильно обескураженные, остановились посреди степи.
«Наверное, — решил Коля, — тут когда‑то был постоялый двор, и монголы не могут понять, куда он подевался».
Место, где они прежде сменяли лошадей, потерялось — но не в пространстве, а во времени. Кочевники, люди, безусловно, практичные, в итоге приняли это как данность. После недолгого обсуждения, во время которого монголы то и дело пожимали плечами, они, по всей вероятности, решили, что, раз уж нельзя рассчитывать на постоялые дворы, стоит поберечь лошадей.
Во второй половине следующего дня характер местности начал меняться, появились овраги и холмы. Ехали по неглубоким долинам, порой пересекали вброд речушки, миновали купы лиственницы и сосны. Такой пейзаж выглядел гораздо более человечно, и Коля радовался тому, что наконец осталась позади угнетающе неизменная бескрайность степи. Даже монголы вроде бы повеселели. Когда они проезжали через небольшую рощицу, один парень с грубым лицом наклонился, сорвал несколько пучков дикой герани и украсил цветами свое седло.
Эта область была относительно плотно заселена. Часто попадались деревни, составленные из юрт, и некоторые из них были большими. Над юртами поднимались струи дыма и клонились в ту сторону, куда дул ветер. Здесь имелось и что‑то вроде дорог — по крайней мере, глубокие наезженные колеи. Казалось, эта часть монгольской империи пережила Разрыв в почти нетронутом виде — лишь кое‑где встречались вкрапления земли из иных времен.
Подъехали к широкой медленной реке. На другой берег можно было перебраться на пароме. На большом деревянном плоту, который управлялся с помощью канатов, хватило места и для всадников, и для космонавтов, и для лошадей, и даже для повозки.
На другом берегу повернули к югу и поехали вдоль реки. Николай заметил, что в стороне по земле змеилась и сверкала еще одна большая река; они, видимо, направлялись к месту слияния двух могучих водных потоков. Кочевники явно знали, куда едут.
Но вот у подножия холма, неподалеку от большой излучины одной из двух рек, перед ними предстала каменная глыба, густо покрытая письменами. Монголы придержали лошадей и в изумлении уставились на камень.
Николай мрачновато изрек:
— Они этого раньше не видели, дело ясное. А вот я видел.
— Ты здесь бывал?
— Нет. Но видел снимки. Если я прав, то это место слияния рек Онон и Балдж. А этот монумент был воздвигнут в шестидесятых годах двадцатого века.
— Значит, здесь вклинился участочек из иного времени. Неудивительно, что эти парни так таращатся.
— Текст, по идее, должен быть написан на древне‑монгольском языке. Но никто не знает наверняка, все ли здесь правильно.
— Думаешь, сопровождающие нас монголы смогут это прочитать?
— Скорее, нет. Большинство монголов были неграмотны.
— Значит, это мемориал? Мемориал в честь чего?
— В честь восьмисотлетия со дня рождения*...
Тут они поехали дальше и оказались на гребне последней гряды холмов. Внизу раскинулась чудесная зеленая равнина, а на ней стояла деревня из юрт. «Это не деревня, — подумал Николай. — Это настоящий город».

Несколько тысяч шатров стояли ровными рядами, сходящимися под прямым углом. Некоторые юрты были такими же замызганными, как те, что космонавты видели в степной деревне Скакатая, но в самом центре возвышалась более впечатляющая постройка — большой комплекс соединяющихся между собой павильонов. Комплекс был обнесен стеной, к которой примыкали «окраины» — нечто вроде посадского городка из более скромных юрт.
Со всех сторон сбегались проселочные дороги и вели к воротам в стене. По дорогам передвигалось множество конных и пеших, а над юртами поднимались столбики дыма и вливались в бледно‑коричневую пелену смога, нависшую над городом.
— Господи! — вырвалось у Сейбл. — Да это просто шатровый Манхэттен!
Наверное, можно было и так сказать. Но на зеленых лугах за городом Николай увидел огромные стада мирно пасущихся овец и коз и табуны лошадей.
— В точности так, как описано в преданиях, — пробормотал Коля. — Они всегда были только кочевниками. Они правили миром, но заботились лишь о том, чтобы было где пасти стада. А когда приходит время перебираться на зимние пастбища, весь этот город снимается с места и движется к югу.
У ворот всадников остановил стражник в синем, расшитом звездами кафтане и войлочной шапке. Сейбл спросила:
— Как думаешь, эти парни хотят продать нас?
— Скорее, они хотят кого‑то подкупить. В этой империи все принадлежит правящей знати — Золотому роду. Люди Скакатая не могут продать нас — мы уже принадлежим правителю.
Наконец им разрешили следовать дальше. Начальник стражи послал с ними несколько воинов. Сейбл, Колю и только одного из монголов вместе с повозкой, нагруженной вещами космонавтов, пропустили в город.
Повозка покатилась по широкой улице, ведущей прямо к большому шатровому комплексу в центре. Под колесами чавкала расквашенная глина. Юрты здесь стояли большие, некоторые из них были украшены лоскутами дорогих тканей. Но главное впечатление на Николая произвела мерзкая вонь — пахло, как в деревне Скакатая, только в тысячу раз сильнее. Коля с трудом сдерживал тошноту.
Однако, невзирая на запахи, на улицах было полно народа — и не только монголов. Китайцы и, похоже, японцы, выходцы с Ближнего Востока — то ли персы, то ли армяне, арабы и даже круглоглазые жители Западной Европы. Носили здесь красиво скроенные рубахи, сапоги и шапки, многие надевали тяжелые ожерелья, браслеты и кольца. Яркие комбинезоны космонавтов порой привлекали взгляды, так же как и их скафандры и прочий скарб, уложенный на повозку, однако жгучего интереса все это ни у кого не вызвало.
— Они привыкли к чужакам, — заключил Николай. — Если мы не ошибаемся насчет нашего местонахождения во времени, то это — столица континентальной империи. Мы ни в коем случае не должны недооценивать этих людей.
— Не бойся, не буду, — мрачно буркнула в ответ Сейбл.
По мере того как они приближались к центральной постройке, им встречалось все больше и больше воинов. Николай замечал лучников и мечников, державших оружие наготове. Даже те из воинов, что не стояли на страже, отрывались от еды или игры в кости и одаривали чужаков пристальными недобрыми взглядами. Наверное, этот громадный шатер окружало около тысячи стражников.
Подъехали к входному павильону — такому большому, что в него без труда поместилась бы юрта Скакатая и еще осталось бы место. Над входом висел бунчук из нескольких белых хвостов яка. Здесь тоже произошли какие‑то переговоры, и внутрь шатрового комплекса отправился посыльный.
Он вернулся вместе с человеком довольно высокого роста. Черты лица у него были азиатские, но при этом — удивительно голубые глаза. Одет он был в роскошные, украшенные богатой вышивкой жилет и штаны до колен. С этим человеком прибыла целая команда советников. Он осмотрел космонавтов и их вещи, пощупал ткань, из которой был сшит комбинезон Сейбл, и удивленно прищурился. Затем о чем‑то быстро переговорил со своими советниками. Потом щелкнул пальцами, отвернулся и собрался уходить. Слуги принялись сгружать с повозки вещи космонавтов.
— Нет, — громко и решительно произнесла Сейбл. Николай мысленно содрогнулся, но она не желала уступать. Высокий мужчина обернулся и, широко раскрыв от удивления глаза, воззрился на незнакомку.
Она подошла к повозке, захватила руками парашютный шелк и расправила его перед высокопоставленным человеком.
— Это все — наше имущество. Darughachi tengri. Понимаешь? Это останется у нас. А вот эта ткань — это наш дар императору. Дар с небес.
Николай нервно проговорил:
— Сейбл...
— На самом деле нам почти нечего терять, Николай. Эти слова насчет небес ты первый произнес.
Высокий мужчина растерялся. Но вот его губы разъехались в широкой улыбке. Он отрывисто выговорил какое‑то приказание, и один из его советников опрометью умчался вглубь шатрового комплекса.
— Он понимает, что мы блефуем, — заключила Сейбл. — Но он не знает, как к нам относиться. Сообразительный малый.
— Если он слишком сообразительный, нам с ним надо быть поосторожнее.
Советник возвратился и привел с собой европейца — щуплого мужчину невысокого роста, лет, наверное, около тридцати — точнее трудно было сказать, поскольку лицо его, как у всех здесь, было покрыто изрядным слоем грязи, а волосы и бороду он явно давно не стриг. Он смерил Колю и Сейбл резким пытливым взглядом, после чего быстро заговорил.
— Похоже на французский, — заметила Сейбл. Так оно и было. Его звали Базиль, и он был родом из Парижа.

В помещении типа приемной девушка‑служанка подала им еду и питье — нарезанное кусочками и приправленное специями мясо и напиток вроде лимонада. Девушка была пухленькая, не старше четырнадцати‑пятнадцати лет, из одежды на ней было всего лишь несколько полупрозрачных накидок. Коле показалось, что и в ее жилах течет какая‑то европейская кровь. Взгляд пустой, отрешенный. Откуда же ее сюда привезли?
Цель высокорослого вельможи вскоре стала ясна. Базиль неплохо знал монгольский язык и должен был послужить переводчиком.
— Они думают, что все европейцы говорят на одном и том же языке, — объяснил Базиль, — от Урала до Атлантики. Но в такой дали от Парижа подобную ошибку легко понять...
Николай говорил по‑французски довольно сносно — на самом деле лучше, чем по‑английски. Он изучал французский в школе. Но французскую речь Базиля, происходившую из времен, отделенных всего несколькими веками от зарождения этой нации, понять было не так просто.
— Это примерно то же самое, что встретиться с Чосером*, — объяснил Николай Сейбл. — Представь, как изменился с тех пор английский язык... а Базиль, похоже, родился века на полтора раньше Чосера.
А Сейбл, оказывается, даже не слышала о Чосере.
Базиль отличался гибким умом — Николай предполагал, что в противном случае этот человек не забрался бы в такую даль, — и всего лишь через пару часов они уже стали довольно сносно понимать друг друга.
Базиль рассказал, что он торговец, что он прибыл в столицу мира для того, чтобы здесь разбогатеть.
— Торговцы любят монголов, — сказал он. — Они открыли для нас Восток! Китай, Корея... — Последовал длинный перечень стран. — Конечно, тут большинство купцов мусульмане и арабы, а во Франции большинство людей вообще не знает, что монголы существуют!
Тут в Базиле проснулся торговец, и он начал задавать вопросы: откуда прибыли, что им нужно, что с собой привезли.
Сейбл прервала его.
— Послушай, парень, нам не нужен агент. Твое дело — передать наши слова этому... высокому.
— Йе‑Лю, — сказал Базиль. — Его зовут Йе‑Лю Чу‑Тсай. Он хитанец.
— Отведи нас к нему, — без лишних слов потребовала Сейбл.
Базиль не стал ждать перевода, приказной тон он уловил. Француз хлопнул в ладоши, явился дворецкий, и их сопроводили в покои Йе‑Лю.
Идя по войлочным коридорам, приходилось пригибать голову — крыши здесь не были рассчитаны на людей такого роста.
В небольшой угловой комнате этого шатрового дворца Йе‑Лю полулежал на низкой кушетке. Вокруг него хлопотали слуги. На полу рядом с кушеткой вельможа разложил выцветшие рисунки, похожие на карты, нечто наподобие компаса, резные деревянные фигурки, напоминающие изображения буддистских божеств, горку мелких предметов — украшений, монет. Николай понял: все это — арсенал астролога. Изящным жестом Йе‑Лю предложил им садиться, и они опустились на еще более низкие кушетки.
Йе‑Лю вел себя терпеливо. Вынужденный переговариваться с чужаками через Базиля, он спросил, как зовут космонавтов и откуда они прибыли. Услышав, что они прибыли с tengri, то есть — с неба, он сделал большие глаза. Пусть он был астрологом, но дураком он точно не был.
— Нужно придумать что‑то получше, — сказал Коля.
— Но что эти люди знают о географии? — хмыкнула Сейбл. — Они хотя бы знают, какой формы Земля?
— Понятия не имею.
Сейбл быстро опустилась на колени, отбросила в сторону войлочный коврик и стала пальцем рисовать на пыльной земле примитивную карту: Азия, Европа, Индия, Африка. Затем она ткнула пальцем в середину рисунка.
— Мы — вот здесь...
Коля вспомнил, что у монголов главным направлением системы координат всегда был юг. А у карты, нарисованной Сейбл, сверху оказался север. За счет этого небольшого перевертыша все становилось намного яснее.
— Вот, — продолжала Сейбл, — это — Мировой океан. — Она провела пальцем по пыли между контурами материков и замкнула в круг ломаную линию. — Мы издалека — наша страна далеко за Мировым океаном. Мы летели над ним, как птицы, на наших оранжевых крыльях...
Это было не совсем так, но все же довольно близко к истине, и Йе‑Лю, похоже, в такой вариант был более склонен поверить.
Базиль сообщил:
— Йе‑Лю спрашивает про ям. Он разослал всадников по всем главным дорогам. Но некоторые из них как бы прервались. Он говорит, что знает о том, что мир пережил большое потрясение. Он желает знать, что вы понимаете в этих странных событиях, и что это означает для империи.
— Мы не знаем, — ответила Сейбл. — Это правда. Мы точно такие же жертвы случившегося, как и вы.
Этот ответ вроде бы удовлетворил Йе‑Лю. Он плавно поднялся с кушетки и что‑то произнес. Базиль с волнением выпалил:
— Правителю понравился ваш дар — оранжевая ткань, и он хочет вас видеть.
Взгляд Сейбл стал чуть более суровым.
— Ну наконец хоть чего‑то добились.
Они встали. Первым пошел Йе‑Лю. Сейбл, Николай и Базиль — посередине, а по обе стороны от них — группа свирепого вида стражников.
Страх сковал Колю, он еле передвигал ноги.
— Сейбл, нам надо вести себя осторожнее. Мы — собственность правителя, не забывай об этом. Он разговаривает только с членами своего семейства и, может быть, еще с вельможами из самого ближнего окружения, типа Йе‑Лю. Все остальные просто не считаются, они недостойны его высочайшего внимания.
— Ну да, да. Пусть так. Все равно мы с тобой молодцы, Ник. Мы провели здесь всего‑то несколько дней, а уже столького добились... Теперь нужно только обходить острые углы...

Их привели в гораздо более роскошные покои. Стены здесь были завешаны дорогими вышивками и гобеленами, на полу в несколько слоев лежали кошмы и ковры — такие толстые, что в них утопали ступни. Здесь было многолюдно. Толпились придворные, вдоль стен стояли воины‑здоровяки, вооруженные до зубов, и сверлили глазами космонавтов и всех прочих — даже друг дружку. Около стенки юрты сидели красивые юные девушки и негромко играли на струнных инструментах, похожих на лютни.
«И все же несмотря на всю роскошь, юрта есть юрта», — подумал Николай.
Здесь точно так же противно пахло немытым телом и прокисшим молоком, как в жалком жилище Скакатая.
— Варвары, — негромко проговорил Николай. — Они ведь даже не понимали, для чего нужны города и крестьянские хозяйства. Для них все это было только источником добычи. Они ограбили весь мир и все равно живут, как пастухи, набившие свои шатры сокровищами. А в наши дни их потомки станут последними кочевниками в мире — все еще дают себя знать варварские корни...
— Заткнись лучше, — прошипела Сейбл.
Следом за Ие‑Лю они медленно прошествовали к середине огромной юрты. Центром обширного пространства служил трон, вокруг которого стояло несколько круглолицых молодых людей, очень похожих внешне.
«Наверное, это сыновья правителя», — подумал Николай.
Тут находилось много женщин, они сидели на коврах перед троном. Все хороши собой, хотя некоторым на вид можно было дать хорошо за пятьдесят. А вот молодые были просто ослепительно красивы. Жены или наложницы?
Ие‑Лю отступил в сторону, и космонавты предстали перед правителем.
Мужчина лет шестидесяти на вид, невысокого роста, сидел на резном троне. Он был поджар и держался настороженно. Лицо круглое, мясистое, черты лица мелкие, чисто азиатские, волосы чуть тронуты сединой, бородка ухожена и аккуратно подстрижена. В руке он держал лоскут парашютного шелка и пристально глядел на космонавтов. Но вот он повернул голову и что‑то негромко сказал одному из своих советников.
— Глаза как у кота, — прошептала Сейбл.
— Сейбл, ты ведь знаешь, кто это такой?
— Конечно.
К изумлению Коли, она усмехнулась, и в этой усмешке совсем не было страха, только волнение.
Чингисхан смотрел на гостей из будущего непроницаемыми черными глазами.

21
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ДЖАМРУД

На заре Бисезу разбудило пение труб. Когда она вышла из шатра и потянулась, окрестности были окутаны голубовато‑серой пеленой. По всей дельте реки звуки труб сливались с дымом горевших всю ночь костров.
Она и в самом деле находилась в лагере Александра Великого; это ей не казалось и не приснилось в страшном сне. Но именно по утрам она больше всего тосковала по Майре. Даже здесь, в этом удивительном месте, Бисезе до боли не хватало дочери.
Пока царь и его советники решали, как быть, Бисеза, де Морган и их спутники провели ночь в лагере, стоящем в дельте Инда. К людям из будущего была приставлена стража, но им выделили отдельный шатер. Шатер был кожаный. Потертый и задубевший, он ужасно вонял — лошадьми, едой, дымом, солдатским потом. И все же это был офицерский шатер, и только Александр и самые главные военачальники имели жилища лучше этого. Кроме того, Бисеза и ее спутники сами были военнослужащими и привыкли к тяготам походной жизни — все, кроме де Моргана, но ему хватало ума не жаловаться.
Де Морган на самом деле всю ночь промолчал, но лежал с открытыми глазами, и глаза у него возбужденно сверкали. Бисеза подозревала, что он подсчитывал в уме, какой может сколотить капиталец, выступая в роли незаменимого переводчика. Однако он то и дело ворчал по поводу «варварского» акцента македонян: «Они ch  произносят как д, a th  как d . Когда они говорят: «Филипп», это звучит как «Билипп»».
Через несколько часов Евмен, секретарь царя, отправил к шатру, выделенному для Бисезы и ее спутников, посыльного с вестью о решении Александра. Основную часть войска было решено оставить здесь, а тысячу воинов (всего тысячу) отправить вверх по долине Инда к Джамруду. В основном в поход отправлялись щитоносцы — опытнейшие и закаленные в боях воины, привыкшие к ночным вылазкам и вынужденным переходам. Им предполагалось доверить безопасность самого Александра. Да, царь сам собрался в поход, а также Евмен и царский фаворит и любовник — Гефестион. Александра явно заинтриговала перспектива увидеть воинов из будущего и их крепость.
Войско Александра, закаленное годами боев и походов, было на редкость вышколенным, и всего за пару часов приготовления к маршу были закончены и прозвучал приказ к выступлению.
Выстроились в колонну пехотинцы с оружием и легкими дорожными узлами за спиной. Каждому отряду, называемому dekas, хотя обычно в нем состояло шестнадцать человек, полагался слуга и вьючное животное для перевозки скарба. Поклажу грузили большей частью на мулов, но попадались и весьма дурно пахнущие верблюды. С пехотинцами в поход отправлялось две‑три сотни македонян‑кавалеристов. Лошади у них были на удивление низкорослые. Телефон сообщил Бисезе, что эти лошади, скорее всего, европейских или среднеазиатских пород, поэтому и выглядят так нелепо в глазах тех, кто привык к арабским коням. На копыта лошадей были надеты кожаные чехлы, и, конечно, эти чехлы должны были очень скоро изорваться от ходьбы по каменистой и неровной местности. Македоняне ездили без стремян. Эти невысокие и мускулистые воины крепко обхватывали бока своих скакунов ногами и управляли лошадьми с помощью весьма зловещего вида удил.
Бисеза и британцы должны были выступить вместе с македонянами‑командирами, а те, как их воины, шли пешком. Между прочим, пешком шли даже приближенные царя и военачальники. Только царь из‑за своих ранений был вынужден ехать на повозке, запряженной несколькими лошадьми. Его личный лекарь, грек по имени Филипп, ехал вместе с ним.
Но только после того, как колонна тронулась с места, Бисеза поняла, что тысяча воинов, их поклажа, их слуги, вьючные животные и командиры составляли только ядро процессии. За колонной потянулись женщины и дети, торговцы с нагруженными повозками и даже пара‑тройка пастухов, гнавших стадо унылых овец.
Через несколько часов марша этот разрозненный и пестрый обоз растянулся на полкилометра.
Вести такую армию со всей поклажей по пересеченной местности было невероятно трудно, но никто не жаловался. А через какое‑то время в марше наметился ритм, и пехотинцы, среди которых находились и те, которые прошли вместе с Александром тысячи километров, безропотно переставляли натруженные ноги, как пешие воины всех времен и народов. Для Бисезы и британцев пеший поход не представлял собой ничего неожиданного, и даже де Морган все терпел с достоинством и решительностью, вызывавшими у Бисезы неохотное восхищение. Порой македоняне пели странные тоскливые песни, и гармонический лад этих песен для слуха Бисезы казался нестройным. Эти люди из далекого прошлого все еще казались ей необычными: маленького роста, приземистые, на редкость быстрые и подвижные — они словно бы принадлежали к другому виду.
Когда выпадала такая возможность, Бисеза разглядывала царя.
Сидевший на роскошном и очень тяжелом на вид золоченом троне, который везли по Индии лошади, Александр был одет в подпоясанную полосатую тунику, на голове его блестела золотая диадема, надетая поверх лиловой македонской шапки. В руке он держал золотой скипетр. В нем не было почти ничего греческого. Возможно, он перенял многое у персов не только из дипломатических соображений; вероятно, его покорило великолепие и могущество этой империи.
В пути рядом с царем сидел придворный прорицатель Аристандр — бородатый старик в грязной белой тунике. Взгляд у прорицателя был острый и расчетливый. Бисеза догадывалась, что этот закулисный политик наверняка гадает, как может сказаться присутствие людей из будущего на его положении при царе. Евнух‑перс по имени Багоас стоял, небрежно облокотившись о спинку трона. Это был миловидный полноватый молодой человек, одетый во что‑то вроде прозрачной тоги. Время от времени он ласково поглаживал затылок царя. Бисезу забавляло то, какие свирепые взгляды бросает на Багоаса Гефестион.
Александр сидел на троне в усталой, понурой позе. С помощью своего безотказного телефона Бисеза без особого труда выяснила, в какое именно время карьеры Александра он встретился ей. Сейчас царю было тридцать два года, и хотя его тело еще сохраняло силу, вид у него был изможденный. После многолетнего похода, за время которого он не раз водил своих воинов в самую гущу боя с жертвенной отвагой, порой граничащей с глупостью, теперь Александр страдал от результатов нескольких сильных ранений. Казалось, он даже дышал с трудом, а если и поднимался с трона, то только с помощью чудовищных усилий воли.
Непривычно было думать о том, что этот еще такой молодой человек уже сумел покорить территорию более двух миллионов квадратных километров, что по мановению его руки вершилась история — и еще более непривычно было помнить о том, что к этому моменту его кампания уже миновала пик своего успеха. До его гибели оставалось всего несколько месяцев, и его гордые и верные военачальники уже сейчас начинали рвать на части владения Александра. Бисеза гадала, какая новая судьба ожидала царя теперь.
Ближе к вечеру колонна остановилась, и странствующее войско быстро встало шатровым лагерем — миниатюрной копией того лагеря, что раскинулся в дельте Инда.
Приготовление пищи представляло собой медленный и сложный процесс. Далеко не сразу загорелись походные костры, чуть позже над ними забулькали котлы и котелки. Но тем временем воины много пили, звучала музыка, затевались танцы и даже импровизированные театральные представления. Торговцы выставляли лотки, по лагерю стали расхаживать проститутки, вскоре они исчезали в шатрах простых воинов. И все же большинство женщин здесь являлись женами или постоянными любовницами солдат. Помимо индианок, встречались македонянки, гречанки, персиянки, египтянки. Попадались и женщины редких, экзотических типов, о происхождении которых Бисеза могла только догадываться — например, уроженки Скифии и Бактрии. Многие из них имели детей лет пяти‑шести. Оттенок кожи и цвет волос детишек выдавал их смешанное происхождение. Лагерь оглашался детским визгом и плачем.
Ночью Бисеза лежала в шатре и пыталась заснуть, слыша детское хныканье, смех любовников и унылые пьяные песни тоскующих по родине македонян. Бисеза имела опыт выполнения заданий, когда через несколько часов полета она оказывалась вдалеке от базы, и все же она возвращалась назад не более чем через сутки. Но воины Александра, выйдя из Македонии, прошествовали по Евразии и добрались до современной северо‑западной границы Индии с Пакистаном. Бисеза пробовала представить себе, каково это: идти за Александром несколько лет, попадать в места столь далекие и неизведанные, что с таким же успехом это войско‑город могло шествовать маршем по Луне.

Миновало несколько дней похода, и македоняне и их спутники стали жаловаться на необычные хворобы. Инфекции протекали очень тяжело, несколько человек умерли, но скромных познаний Бисезы и британцев в полевой медицине хватило для того, чтобы поставить диагноз и провести хоть какое‑то лечение. Бисеза понимала, что они с британцами принесли с собой из будущего микробы, против которых у македонян не было иммунитета. За время своей одиссеи македонянам пришлось столкнуться с множеством болезней, которых они прежде не ведали, но в далекое будущее даже они, прошедшие по половине мира, не вторгались. К счастью для всех, вспыхнувшие инфекции быстро угасли. Не заразились ничем ужасным и британцы от македонян. Бисеза живо представила себе, как какой‑нибудь эпидемиолог строчит академический труд о хронологической асимметрии распространения инфекционных заболеваний.
День за днем поход продолжался. Личные разведчики Александра хорошо исполняли свою работу, царю и его военачальникам была знакома долина Инда, и к Джамруду колонна македонян двигалась другой дорогой — не той, какой пришли к их лагерю Бисеза с ее спутниками.
Однажды, когда до Джамруда оставалось не более двух дней пути, перед ними предстал город, которого никто из них не узнал. Колонна остановилась, и Александр выслал вперед отряд разведчиков в сопровождении Бисезы, де Моргана и нескольких сипаев.
Город имел явно выраженную планировку. Имея размеры большого торгового центра, он стоял на двух земляных холмах, и оба эти холма окружали массивные стены, выстроенные из обожженных глиняных кирпичей. Широкие ровные улицы пересекались под прямым углом, и впечатление было такое, словно здесь совсем недавно жили люди. Но когда разведчики осторожно вошли в ворота, они не увидели в городе никого, ни единого человека.
Назвать эти постройки руинами язык не поворачивался — для этого город слишком хорошо сохранился. Остались целыми и нетронутыми деревянные крыши. Но люди покинули город не в последние дни, а достаточно давно. Немногочисленные предметы мебели и посуда были сломаны и разбиты. Если и оставалась какая‑то пища, ее давно растащили собаки и склевали птицы. Все вокруг было покрыто слоем тонкой красно‑коричневой пыли.
Де Морган обратил внимание на сложную систему канализации и колодцев.
— Надо будет обязательно рассказать Киплингу, — проговорил он с суховатой насмешливостью. — Он обожает канализацию, наш Редди. Говорит, это признак цивилизованности*.
Земля была сильно вытоптана и изборождена. Бисеза зачерпнула пригоршню пыли и обнаружила у себя на ладони множество мелких обломков глиняной посуды и статуэток, терракотовые бусины, глиняные шарики, кусочки металла, похожие на разновесы, которыми могли пользоваться торговцы, а еще — обломки глиняных табличек с надписями на незнакомом языке. Всем этим был щедро сдобрен каждый квадратный сантиметр земли. Бисеза шагала по вековым культурным слоям. Наверняка этот город был очень стар — старше форта Джам‑руд, даже старше империи Александра Македонского. Настолько стар, что к двадцать первому веку его могла окончательно погрести под собой пыль столетий. Это было напоминанием о том, что этот район мира был обитаем и цивилизован в полном смысле этого слова долгое, долгое время — и о том, что глубины времени, потревоженные Разрывом, таили в себе много неизведанного.
Но город был брошен, словно его население собрало пожитки и ушло куда‑то по каменистой равнине. Евмен заговорил о том, не изменилось ли течение рек вследствие Разрыва и не могли ли люди уйти в поисках воды. Но выглядело все так, словно город покинут давным‑давно.
Быстрых ответов ждать не приходилось. Воинов‑македонян, как и британцев, напугали эти руины, среди которых гуляло гулкое эхо.
«Город — „Мария Селеста“*, — подумала Бисеза.
Ночевать здесь не стали, продолжили путь.

После нескольких дней похода колонна Александра Македонского добралась до Джамруда, к всеобщему изумлению и ужасу как той, так и другой стороны.
Кейси, все еще передвигавшийся на костылях, подковылял к Бисезе и обнял ее.
— Ни за что бы не поверил. Ох, ну и несет же от тебя! Она усмехнулась.
— Вот что бывает, если две недели подряд лопать карри в кожаном шатре. Странно: Джамруд для меня стал почти домом, вместе с Редьярдом Киплингом и всем прочим.
— Знаешь, — ворчливо отозвался Кейси, — есть у меня смутное подозрение, что какое‑то время эта дыра еще будет нашим домом. Пока никаких признаков возможности вернуться назад. Добро пожаловать в форт! Попробуй угадать, что смастерил Абдыкадыр. Не догадываешься? Душ! И от язычников, оказывается, порой есть польза — от тех, что посообразительнее, в смысле...
В форте Бисезу сразу окружили Абдыкадыр, Редди и Джош. Они жаждали, чтобы она поделилась с ними впечатлениями. Джош, конечно, был особенно рад встрече с Бисезой — он улыбался от уха до уха. А она была счастлива видеть этого искреннего и неуклюжего парня.
Он спросил:
— Ну, что ты думаешь о нашем новом друге Александре Македонском?
Бисеза невесело ответила:
— Придется как‑то с ним договариваться и уживаться. Его войско сильно превосходит по численности наше — я имею в виду гарнизон под командованием капитана Гроува. Сто к одному, не меньше. Пока, как говорится, у Александра нет конкурентов.
— А еще, — лукаво проговорил Редди, — Бисеза наверняка считает, что Александр просто бесподобный красавчик, у которого глаза с поволокой и золотые волосы, струящиеся по плечам...
Джош яростно покраснел.
Редди спросил:
— А ты что скажешь, Абди? Не каждому выпадает счастье встретиться с персонажем стародавних фамильных преданий.
Абдыкадыр улыбнулся и пригладил свои светлые волосы.
— Может быть, придется‑таки пристрелить своего прадедушку в энной степени и доказать, что все эти хронологические парадоксы, в конце концов, сущая дребедень... — Однако Абдыкадыру хотелось поговорить о более серьезных вещах. Он хотел кое‑что показать Бисезе — и не только свой патентованный душ. — Я совершил вылазку в тот обрывок двадцать первого века, из‑за которого мы оказались здесь, Бисеза. Я хотел осмотреть одну пещеру...
Он привел ее в кладовую в форте и протянул ей оружие, завернутое в грязные тряпки, но отлично смазанное и блестящее.
— Согласно данным разведки, такое оружие находилось в этом районе, — рассказывал Абдыкадыр. — Это был один из пунктов задания, полученного нами перед вылетом на «Пташке» в тот день. Речь шла о противотанковых ружьях, о старых гранатах из советских времен. — Он наклонился и поднял с пола одну гранату. Она была похожа на консервную банку, насаженную на палку. — Их не так много там, где я побывал, но все‑таки они там есть.
Джош осторожно прикоснулся к дулу.
— Это автомат Калашникова, — объяснил Абдыкадыр. — В мои дни он считался антиквариатом — оружие, оставшееся после вторжения советских войск в Афганистан, то есть за пятьдесят лет до нашего времени. Но судя по всему, стреляет до сих пор неплохо. Те, кто сражался в горах, всегда любили свои «Калашниковы». Говорили, что нет автомата надежнее. Его даже чистить не надо, чего многие и не делали.
— Машины‑убийцы из двадцать первого века, — с неприязнью выговорил Редди. — Потрясающе.
— Вопрос в том, — задумчиво произнесла Бисеза, — что со всем этим делать. Оправдано ли, скажем, применять огнестрельное оружие из двадцать первого века против армии из века Железного, невзирая ни на что?
Редди пристально уставился на автомат.
— Бисеза, мы понятия не имеем о том, что нас ожидает. Мы такого положения дел не выбирали. Кто бы и что бы ни забросило нас сюда — этому существу или катаклизму явно было на нас наплевать. Я бы так сказал: вопросы морали и нравственности к делу не относятся, на повестке дня — здравый смысл и прагматизм. Разве не глупо будет не сохранить эти мышцы из стали и пороха?
Джош вздохнул.
— Ты, как обычно, излишне помпезен, Редди, друг мой. Но я вынужден с тобой согласиться.

Войско Александра встало лагерем в полукилометре от Джамруда. Вскоре загорелись костры и образовалась странная помесь военной базы с бродячим цирком. В первый вечер с той и с другой стороны проявлялась осторожность и подозрительность, вдоль установленной по договоренности границы ходили британские и македонские часовые.
А вот на второй день лед начал таять. На самом деле все началось с Кейси. Он провел какое‑то время вблизи от пограничной зоны. Поглазев сверху вниз на невысокого, но крепкого ветерана‑македонянина лет пятидесяти, Кейси жестами втолковал тому, что хочет вызвать его на рукопашный поединок. Бисеза знала, что это такое: такая традиция существовала в некоторых воинских подразделениях. Сходились и дрались одну минуту без правил — кто кого.
Невзирая на агрессивность, всем было ясно, что одноногий Кейси совершенно не в форме для такой схватки, и между ним и македонянином встал капрал Бэтсон. Оставшись в подштанниках с подтяжками, он занял позицию напротив македонянина, более или менее соответствовавшего ему по росту и весовой категории. Быстро собралась толпа, и как только поединок начался, болельщики с обеих сторон принялись выкрикивать:
— Задай ему, Джо!
— А‑ла‑ла‑ла‑ла‑лай!
Судил схватку Кейси и по истечении минуты поединок прервал. За это время Бэтсон успел получить немало ударов по туловищу, а у македонянина, судя по всему, был сломан нос. Явного победителя не было, но Бисеза заметила, что бойцы обеих сторон зауважали друг друга — а именно этого и добивался Кейси.
Охотников вступить в следующий поединок оказалось хоть отбавляй. Когда одному из сипаев сломали руку, вмешались офицеры. Но тут по предложению македонян было начато новое спортивное соревнование — игра под названием spharia. Игра с кожаным мячом чем‑то походила на английское регби или на американский футбол, но была намного более жестокой. И снова Кейси не остался в стороне. Он разметил площадку, договорился о правилах и выступил в роли судьи.
Потом некоторые из томми* попробовали обучить македонян правилам крикета. Боулеры прогоняли видавший виды жесткий пробковый мяч по полоске земли, на которой стояли сделанные из чего попало воротца, а подающие отчаянно размахивали самодельными битами. Бисеза и Редди остановились посмотреть. Игра шла неплохо, хотя правило «заступа» не очень нравилось британцам.
Все это происходило прямо под парящим в воздухе Оком. Редди фыркнул:
— У человеческого разума невероятная способность поглощать всякие странности.
Кто‑то из игроков с такой силой ударил битой по мячу, что он взлетел вверх и ударился об Око. Звук получился такой, словно пробковый мячик налетел на скалу. Мяч отлетел, его поймал полевой игрок и победно поднял руки в знак того, что обыграл подающего. Бисеза обратила внимание на то, что все это никоим образом не отразилось на Оке.
Игроки сбились в кучу и принялись спорить. Редди потеребил кончик носа.
— Насколько я догадываюсь, они спорят о том, можно ли приравнять отскок от Ока к тому, что мяч как бы поймал игрок.
Бисеза покачала головой.
— Я никогда не могла уяснить правил крикета. Благодаря всем этим инициативам, к концу второго дня напряжение и взаимная враждебность почти растаяли, и Бисеза совсем не удивилась тому, что в лагерь македонян потянулись томми и сипаи. Македоняне с охотой менялись с британскими солдатами едой, вином и даже сувенирами типа сандалий, шлемов и оружия Железного века на стеклянные бусы, губные гармошки, фотографии и прочие безделушки. А некоторые из проституток, прибывших с македонянами, были совсем не прочь оказать услуги этим большеглазым парням из будущего — и причем задаром.
На третий день Евмен отправил в форт посыльного, который пригласил капитана Гроува и его ближайших советников прибыть к царю.

22
КАРТА

Сильнее всего Николай ненавидел грязь. Через пару дней в шатровом городе он казался себе таким же потным и чумазым, как монголы, и таким же завшивленным — на самом деле ему казалось, что вши просто‑таки облюбовали его, как источник новой, еще неиспробованной плоти.
«Если я не отравлюсь здешней едой, — думал Коля, — то эти паразиты высосут из меня всю кровь».
А Сейбл считала, что нужно притерпеться.
— Посмотри на Йе‑Лю, — говорила она. — Он — цивилизованный человек. Думаешь, он вырос по уши в грязи? Конечно же нет. А если он может это терпеть, значит, и ты сможешь.
Безусловно, она была права. Но из‑за этого жизнь среди монголов не становилась легче.
Чингисхан, судя по всему, был человеком редкого спокойствия.
С миром случилось нечто необъяснимое. Что бы это ни было, из‑за этого раскололась Монгольская империя, что стало ясно на примере целого ряда исчезнувших ямов — обеспечивавших действие обширной сети путевых станций, между которыми перемещались, в частности, гонцы. Что ж, Чингисхан однажды построил свою империю, и в каком бы состоянии ни находился мир, он мог построить свою империю вновь — а если не он сам, так его неглупые сыновья. Йе‑Лю, однако, советовал хану подождать. Монголы всегда имели привычку собирать побольше сведений, а уж потом решали, каким образом нанести удар. Чингисхан прислушивался к мнению своих советников.
Покуда тянулось ожидание и осмысливание сложившегося положения дел, Чингисхан, осознавая необходимость поддерживать своих воинов в хорошей форме и не давать им бездельничать, учинил войскам нешуточную подготовку, включавшую долгие переходы и конные вылазки. И еще он велел устроить battue. Под этим словом подразумевалась грандиозная охота на территории в несколько квадратных километров, поэтому на приготовления должно было уйти не меньше недели. Во время охоты можно было проверить войско на маневренность, сохранение дисциплины, владение оружием, умение поддерживать связь и выносить трудности. Охота считалась значительным событием, она, как и методы ведения войны, лежала в основе самосознания монголов.
Покуда шла подготовка, Сейбл обследовала город, составленный из юрт. Особое внимание она уделяла воинам — надеялась узнать их боевые приемы.
У монгольских воинов Сейбл вызывала раздражение. Коля уже знал, что обычный ритуал ухаживания здесь заключается в том, чтобы похитить свою будущую жену из юрты соседа, и поэтому женщины пользовались в монгольском обществе удивительным влиянием — по крайней мере, те из них, что входили в Золотой род. Голос первой жены Чингисхана, Борте, почти ровесницы императора, был главным при принятии решений ханского двора. Но женщины не воевали. И воины с опаской смотрели на странную Женщину с Небес в диковинных оранжевых одеждах и вовсе не собирались что‑то ей показывать.
Неприятность случилась в тот день, когда один конник, напившись рисового вина, совсем забыл о могуществе Небес и попытался сорвать с Сейбл комбинезон. Это был крепко сложенный и необычайно сильный мужчина, ветеран первого похода Чингисхана на Русь — а стало быть, на его совести были сотни отнятых жизней. Но он не мог оказать достойного сопротивления человеку, подкованному в боевых искусствах на уровне двадцать первого века. Комбинезон расстегнулся, обнажилась одна бледная грудь Сейбл, но ее обидчик мгновенно рухнул на землю с двойным переломом ноги и завопил от боли.
После этого к Сейбл стали относиться с почтением и страхом. Ей позволяли ходить, где ей вздумается. Шел день за днем, и она дерзко пересекала одну преграду за другой и вела себя все увереннее и решительнее. Казалось, из‑за того, что она очутилась в тринадцатом веке, в ней пробудились какие‑то первобытные инстинкты.
Коля, между тем, проводил время в обществе Йе‑Лю, главного чиновника империи.
Йе‑Лю принадлежал к одному из народов, с землями которого граничила империя монголов, его привезли в монгольский лагерь пленником. Будучи по роду своих занятий астрологом, в империи безграмотных он быстро сделал карьеру. Дальновидный Чингисхан поручал управление растущей империей Йе‑Лю и другим образованным придворным.
В качестве модели для нового государства Йе‑Лю использовал Китай. Он отбирал самых способных и талантливых людей из числа пленных, которых монголы приводили из своих набегов на северные районы Китая, он находил книги и лекарственные снадобья в награбленной добыче. Однажды, скромно признался он, с помощью китайских лекарств и методов лечения ему удалось спасти много жизней во время вспыхнувшей в Монголии эпидемии.
Йе‑Лю пытался усмирить жестокость монголов, взывая к их более высоким притязаниям. На самом деле Чингисхан хотел истребить все население Китая, дабы иметь больше пастбищ для своих коней, но Йе‑Лю сумел его отговорить.
«Мертвые не платят дань», — сказал он.
Николай подозревал, что далеко идущие планы Йе‑Лю состоят в том, чтобы окультурить монголов, позволив покоренным ими оседлым цивилизациям ассимилировать их — точно так же, как Китай в свое время поглотил и окультурил предыдущие волны захватчиков, приходивших с пустынного севера.
Коля не представлял себе, как закончится это приключение лично для него.
«Но уж если придется застрять здесь, на Мире, — думал он, — то лучшая надежда на будущее — в таких людях, как Йе‑Лю».
Поэтому он с большим удовольствием разговаривал с Йе‑Лю о сущности нового мира, размышлял о том, как быть.
Йе‑Лю очень заинтересовала первая попытка Сейбл нарисовать на земляном полу карту мира. Теперь они с Николаем составили подробную карту планеты — по воспоминаниям Коли и снимкам, сделанным с борта «Союза». Йе‑Лю был умным человеком и без труда воспринял понятие о том, что Земля представляет собой шар: как и древние греки, китайские ученые давно обратили внимание на кривизну тени Земли, падающей на Луну во время лунных затмений. Также Йе‑Лю довольно легко воспринял проекцию шара на плоскости.
После того как были сделаны предварительные наброски, Йе‑Лю собрал нескольких китайских художников‑каллиграфов, и они начали рисовать огромную карту мира на шелке. В завершенном виде эта карта должна была стать украшением стены в одной из юрт дворцового павильона.
Постепенно появлявшееся изображение зачаровывало Йе‑Лю. Он был поражен тем, как мало осталось в Евразии земель, еще не покоренных монголами. Им, мыслившим в масштабах материков, казалось, что от России до побережья Атлантики — всего один маленький шаг через страны Западной Европы. Но Йе‑Лю волновало то, как он покажет карту Чингисхану. Так много земель в Новом Свете, на Дальнем Востоке, в Австралии и Океании, в Южной Африке и Антарктике — и обо всех этих землях Чингисхан не ведал.
На взгляд Коли, каллиграфы работали превосходно. Полярные шапки они вышивали тонкими белыми нитями, течение крупных рек — золотыми, большие города обозначали драгоценными камнями и всюду ставили аккуратные надписи монгольскими буквами. Правда, к своему изумлению, Николай узнал, что до начала правления Чингисхана у монголов вообще не было письменности, а он позаимствовал буквы у соседнего племени уйгуров.
Трудившиеся не покладая рук каллиграфы явно гордились своей работой. Йе‑Лю относился к ним очень хорошо и хвалил их. Но они, как выяснилось, были рабами, захваченными в ходе набегов монголов на Китай. Раньше Николай никогда не видел рабов и поэтому смотрел на них с интересом и удивлением. Они все время держались скованно, сутулились и опускали глаза. Женщины‑рабыни всеми силами старались сторониться монголов. Возможно, всем им нравилось общество Йе‑Лю, но все равно они вели себя как люди побежденные, являющиеся собственностью победителей.
Коля тосковал по дому: по жене, по детям, потерявшимся в потоках времени. А ведь каждая из этих несчастных рабынь была оторвана от своего дома, ее жизнь была разбита — и вовсе не чьими‑то грандиозными манипуляциями со временем и пространством, а жестокостью других людей. Горе рабов не убивало в Коле горечь потери, но глядя на них, он удерживался от жалости к себе.
Если ему становилось не по себе в обществе рабов‑каллиграфов и вышивальщиц, Коля находил утешение в общении с цивилизованным и умным Йе‑Лю. Через некоторое время он стал ловить себя на том, что ему легче доверять Йе‑Лю, человеку из тринадцатого века, чем Сейбл, женщине из своего времени.
Скрупулезная подготовка карты нервировала Сейбл. Ее совсем не радовали те планы, которые Йе‑Лю разрабатывал с такой осторожностью, чтобы затем представить их Чингисхану.
Важнее всего, по мнению Йе‑Лю, сейчас было объединение. Монголы стали зависеть от ввоза зерна, тканей и многих других товаров первой необходимости, поэтому для них была важна торговля. Поскольку налаженных линий связи с Китаем осталось очень мало, прежде всего нужно было обследовать эту, первейшую и богатейшую часть азиатской империи Чингисхана. Николай же настаивал на том, что одновременно желательно отправить отряд в долину Инда, чтобы разыскать там Кейси и других его уцелевших современников.
Но для Сейбл во всем этом было мало смелости и быстроты. Миновала неделя, и она стремительно вошла в покои Йе‑Лю и вонзила нож в карту мира. Рабы‑каллиграфы разлетелись в стороны, как стайка перепуганных птиц. Йе‑Лю устремил на Сейбл взгляд, наполненный холодным интересом.
Николай негромко проговорил:
— Сейбл, мы все еще чужие здесь...
— Вавилон, — не слушая его, объявила она и указала на свой нож, покачивающийся в самой середине Ирака. — Вот куда хану нужно направить свои силы. Житницы, торговые пути, жалкое блеяние китайских крестьян — все это пыль под ногами в сравнении с этим. Вавилон — вот где сосредоточена та сила, которая способна разрывать пространство и время. Ты не хуже меня знаешь о том, Ник, что сила, правящая новым миром, находится именно там. Если хан сумеет овладеть Вавилоном, если он победит эту силу, то его мечта стать властелином всего мира сбудется при его жизни.
— Такая чудовищная сила — в руках Чингисхана? Сейбл, да ты с ума сошла.
Сейбл смотрела на него сверкающими от волнения глазами.
— Мы — на восемь веков впереди них, не забывай об этом. Мы сможем приструнить этих монголов. — Она махнула рукой над картой мира, словно бы показывая, что мир принадлежит ей. — Для того чтобы создать современную цивилизацию на обломках истории, доставшихся нам, потребуется несколько столетий. Но опиревшись на монголов, мы сократим этот срок настолько, что уже следующее поколение будет жить так, как жили мы. Коля, мы сумеем это сделать. На самом деле это не просто шанс. Это наш долг. 
Николай чувствовал себя слабаком рядом с этой страстной и яростной женщиной.
— Но ты собираешься оседлать дикого коня... Йе‑Лю наклонился к Базилю, и тот перевел его слова:
— Вы будете говорить на понятном языке.
Коля и Сейбл извинились, и Николай пересказал в усеченном виде их разговор.
Йе‑Лю осторожно извлек нож из шелковой карты, подержал в пальцах порванные нити. Обратившись к Сейбл, он сказал:
— Ты меня не убедила. Возможно, мы могли бы прибрать к рукам бьющееся сердце этого нового мира. Но удержать его надолго мы не сможем, если будем голодать.
Она покачала головой.
— Я пойду с этим к хану. Он не станет трусить и не упустит такую возможность.
Впервые за все время Николай увидел на лице Йе‑Лю выражение, хоть сколько‑то похожее на гнев.
— Посланница Небес, — сказал Йе‑Лю. — Тебе пока недоступен слух Чингисхана.
— Погоди, скоро будет доступен, — проговорила Сейбл по‑английски и нагло и бесстрашно ухмыльнулась.

23
ПЕРЕГОВОРЫ

По зову Александра к его шатру отправились капитан Гроув и офицеры — Бисеза и Абдыкадыр, а также Сесил де Морган в роли переводчика и Редди с Джошем, взявшие на себя труд записать все, что будет сказано на этих необычных переговорах, в свои блокноты. С македонской стороны должны были присутствовать сам Александр, Евмен, Гефестион, царский лекарь Филипп и немыслимое число придворной челяди, советников и слуг.
Обставлено все было грандиозно. Огромный шатер Александра, который сюда привезли из дельты Инда, был сшит из ткани, украшенной звездами, и покоился на золотых столбах. Для гостей перед золотым троном царя были поставлены сиденья с серебряными ножками. Между тем атмосфера была напряженная: всего в шатре, помимо участников переговоров, находилось не меньше ста вооруженных и готовых к бою воинов, называемых щитоносцами и одетых в алые с голубым туники, а также Бессмертные из Персии в чудесно вышитых, но совершенно непрактичных одеждах.
Евмен, пытаясь избежать ненужных трений, предварительно ознакомил Бисезу с тем, как полагается вести себя в присутствии царя. Поэтому все гости из будущего, войдя, приветствовали Александра, исполняя prosky‑nesis. Так по‑гречески именовался персидский обряд, заключавшийся в том, чтобы послать царю воздушный поцелуй и поклониться*. Ясное дело, это не очень понравилось Абдыкадыру, а вот капитан Гроув и его подчиненные все сделали как надо, не моргнув глазом. Видимо, эти британцы, волею судеб оказавшиеся на задворках своей империи и окруженные всевозможными князьками, раджами и эмирами, научились уважать необычные местные традиции.
Но только этот обряд и вызвал у Абдыкадыра внутренний протест, а в остальном, как видела Бисеза, он получал от происходящего огромное удовольствие. Бисеза знала мало таких здравомыслящих людей, как Абдыкадыр, но сейчас он явно окунулся в приятные фантазии, представляя себе, что эти потрясающие македоняне — и в самом деле его предки.
Гости расселись по красивым сиденьям, пажи и слуги обошли всех с блюдами, уставленными угощеньями и напитками, и переговоры начались. Перевод, который вели греческие ученые и де Морган, шел медленно и порой обескураживал и раздражал и ту, и другую сторону. Но все же мало‑помалу переговорщики продвигались вперед с помощью карт, рисунков или даже надписей на македонских восковых табличках или на листках бумаги, которые Джош и Редди вырывали из своих блокнотов.
Начали с обмена имеющимися сведениями. Людей Александра совсем не удивило Око Зла, повисшее в воздухе над плацем около крепости Джамруд. С того самого дня, когда, по выражению македонян, «солнце скакнуло по небу», их разведчики видели подобные шары по всей долине Инда. Как и британцы, македоняне быстро привыкли к этим безмолвным и неподвижным «соглядатаям» и относились к ним без всякого почтения.
Весьма практичного и здравомыслящего секретаря Евмена гораздо меньше интересовали эти безмолвные загадки. Более ему была интересна политика, проводимая в будущем и заставившая этих людей оказаться здесь. Некоторое время ушло на то, чтобы втолковать Евмену и всем остальным, что британцы под командованием капитана Гроува и группа Бисезы на самом деле — из разных времен, что между ними пропасть примерно в сто пятьдесят лет. Правда, такое расстояние во времени выглядело крошечным в сравнении с двадцатью четырьмя столетиями, отделявшими время Александра от времени Бисезы. И все же Евмен довольно‑таки быстро уяснил картину событий века девятнадцатого, когда капитан Гроув вкратце обрисовал обстановку.
Бисеза ожидала, что конфликтная ситуация двадцать первого века будет менее понятна македонянам, но когда Абдыкадыр упомянул о запасах нефти в Средней Азии, в разговор вступил Евмен. Он вспомнил о том, что на берегах реки в некоей стране (как поняла Бисеза, это было на территории современного ей Ирана) прямо рядом с тем местом, где поставили царский шатер, в земле было два источника, из которых вытекала странная жидкость.
— По вкусу и цвету эта жидкость ничем не отличалась от оливкового масла, — объяснил Евмен, — но тамошняя почва вовсе не годилась для оливковых деревьев.
Но все же, по его словам, Александр размышлял о том, какую выгоду можно извлечь из таких запасов этой странной жидкости, если они окажутся большими. Правда, придворный прорицатель объявил, что это масло — предвестие больших грядущих трудов.
— Мы пришли сюда в разные времена, и привели нас разные цели, — сказал Евмен. — Возможно, здесь сосредоточены стремления мира к вечности.
Сам Александр говорил мало. Он восседал на троне, подперев подбородок кулаком и полуприкрыв глаза. Лишь изредка он приоткрывал их и смотрел на собравшихся чуть искоса с непонятным, обманчивым смущением. Ведение переговоров он практически целиком отдал на откуп Евмену, который представлялся Бисезе человеком дальновидным и умным, а также Гефестиону, а этот время от времени прерывал Евмена и просил разъяснить ему что‑то или принимался спорить с секретарем царя. Было совершенно ясно, что отношения у Евмена с Гефестионом напряженные.
«Но наверное, — подумала Бисеза, — Александр доволен тем, что эти двое потенциальных соперников вот так разделены».
Постепенно разговор перешел на то, что произошло со всеми сразу, — каким образом история могла распасться на куски и почему.
На взгляд Бисезы, случившееся должно было бы повергнуть македонян в ужас, но это оказалось не так. Они были твердо убеждены в том, что все происходящее — деяния богов, замыслы которых неисповедимы: мировоззрение этих людей, не имевшее ничего общего с наукой, для Бисезы было абсолютно чуждым, но между тем мыслили македоняне достаточно гибко для того, чтобы принимать подобные загадки как данность и не шарахаться от них в страхе. Это были закаленные и решительные воины, прошагавшие по неведомым землям не одну тысячу километров. Они, как и их греческие советники‑ученые, были далеко не дураки.
Александра явно занимали философские вопросы.
— Могут ли умершие жить снова? — негромко вопросил он гортанным баритоном. — Ведь я для вас давным‑давно мертв... И можно ли воссоздать прошлое — вернуться туда, где ты еще не совершил будущих прегрешений и не испытал горечи утрат?
Абдыкадыр шепнул Бисезе:
— Человеку, на руках у которого столько крови, как у этого парня, мысль о том, что прошлое можно подправить, должна казаться весьма привлекательной...
Гефестион сказал:
— Большинство философов смотрят на время как на циклы повторений. Как биение сердца, как прохождение времен года, как прибывание и убывание Луны. В Вавилоне астрономы создали календарь, высчитав движение планет, они говорят о Великом Годе, который длится, если я не ошибаюсь, четыреста тысяч лет. Когда планеты собираются в одно, особенное созвездие, происходит большой пожар, а когда планеты собираются воедино в другом месте, наступает «зима» и приходят потопы... Некоторые даже утверждают, что события прошлого повторяются в точности от одного цикла до другого...
— Однако эта мысль не давала покоя Аристотелю, — вставил Александр, и Бисеза вспомнила, что он действительно был учеником этого философа. — Если я живу за столько же лет до падения Трои, на сколько и после ее падения, то что же вызвало эту войну?
— Но все же, — продолжал Гефестион, — если в понятии повторяемости циклов есть что‑то верное, то можно объяснить немало странных вещей. К примеру, оракулы и пророки... Если время построено из циклов, то, возможно, предсказание будущего не только видение будущего, но и память о прошедшем. Если так, то странная смесь времен, которой мы теперь стали свидетелями, не так уж необъяснима. Ты согласен со мною, Аристандр?
Старик‑прорицатель склонил голову.
Тут Александр, Гефестион и Аристандр начали переговариваться между собой. Порой — слишком взволнованно и быстро, и толмачи не успевали за ними.
Редди был зачарован происходящим.
— Как удивительны эти люди! — шептал он.
— Довольно философии, — вмешался прагматик Евмен и призвал собравшихся решить, что предпринять в дальнейшем.
Капитан Гроув сообщил, что у него имеется предложение. Британский офицер захватил с собой атлас — книгу довольно древнюю даже по его меркам. Наверное, ею пользовались школьники викторианских времен.
С картами и их составлением македоняне были знакомы. На самом деле в свои походы Александр всегда брал греков, искушенных в искусстве изучения местности и рисования карт. Они и составляли карты покоренных Александром и до тех пор почти неведомых древним грекам земель. Поэтому македоняне очень заинтересовались атласом и взволнованно сгрудились вокруг небольшой книжицы. Их поразило качество печати, точность повторения изображения одних и тех же стран на разных страницах, яркие краски. Они без особого труда восприняли тот факт, что мир с центром в Средиземноморье, знакомый им, — всего лишь малая часть планеты, что сама планета представляет собой шар, о чем говорил Пифагор за несколько столетий до рождения Александра. На самом деле Аристотель, учитель Александра, написал отдельную книгу об этом. А Бисезу довольно сильно удивили обширнейшие территории, закрашенные розовым цветом и обозначавшие земли, принадлежавшие Британии в пору ее расцвета.
Наконец Александр с некоторой долей недовольства потребовал, чтобы атлас поднесли к его трону. Однако он сильно разочаровался, когда увидел, что его империя была обозначена карандашом на карте мира.
— Я полагал, что оставил могущественный след в мире, — сказал он. — Но сколь многого я даже не увидел.
Пользуясь атласом, капитан Гроув объяснил, что его предложение состоит в том, чтобы, объединив силы, выступить маршем на Вавилон.
Абдыкадыр попробовал рассказать о радиосигналах, пойманных космонавтами с борта «Союза». Это, естественно, вконец обескуражило греков и македонян, но, на счастье, Джош и Редди сумели подыскать подходящие красочные выражения.
— Это — как звук неслышимых труб, — сказал Редди. — Или как вспышка солнца в невидимых зеркалах...
Абдыкадыр продолжал:
— И единственный сигнал, услышанный нами, исходил вот отсюда. — Он указал на Вавилон. — Именно здесь мы, скорее всего, сумеем понять, что случилось со всеми нами и со всем миром.
Все это было переведено Александру.
При упоминании о Вавилоне македоняне заволновались. Уже много дней они не имели никаких вестей ни из Македонии, ни откуда бы то ни было еще за пределами долины Инда — да и британцы давно не получали весточек из дома, из своего времени. И всем было понятно, куда надо двигаться, если все так и будет продолжаться: Александр всегда намеревался превратить Вавилон в столицу империи, протянувшейся от Средиземного моря до Индии — империи, где земли были бы соединены между собой морскими и речными путями. Возможно, именно теперь его мечта могла осуществиться даже с помощью тех сил, что были сосредоточены в его руках, и даже при том, что весь прочий ведомый ему мир исчез.
Исходя из всего этого, наилучший путь был ясен. Как только было достигнуто согласие, Редди ужасно разволновался.
— Вавилон! Боже мой, куда же заведут нас все эти приключения?
Переговоры быстро скатились к обсуждению практических вопросов — времени начала похода, снабжению продовольствием. Свет за стенами шатра потускнел. Слуги подносили и подносили вино. Собравшиеся все более расслаблялись, встреча становилась все более шумной.
Отойдя в сторону от македонян, Джош, Абдыкадыр, Бисеза и Редди собрались вчетвером.
Бисеза сказала:
— Нужно что‑то оставить для Сейбл и Коли на тот случай, если они все‑таки доберутся сюда.
Стали обсуждать такие ориентиры, как большие стрелы на земле, выложенные из камней, каменные пирамидки, внутри которых лежали бы записки. Было даже предложение оставить для космонавтов рации.
— Скажите, а вам нравится то, — осведомился Абдыкадыр, — что мы доверяем свою судьбу Александру и его войску?
— Да, — без раздумий отозвался Редди. — Аристотель учил этих парней открытости ума и сердца, учил любознательному отношению к миру. Поход Александра был настолько же завоевательской кампанией, насколько и исследовательской экспедицией...
— Капитан Кук с армией в пятьдесят тысяч человек, — проворчал Абдыкадыр.
— И конечно же, — продолжал свою мысль Редди, — именно эта открытость позволила им воспринять традиции незнакомых народов и так спаять воедино империю, что, если бы не безвременная смерть Александра, это громадное государство просуществовало бы не одно столетие, опережая остальные цивилизаций.
— Но здесь, — заметил Джош, — Александр пока не мертв.
Бисеза видела, что Александр наблюдает за ними. Вот он запрокинул голову и что‑то негромко сказал евнуху.
«Уж не услышал ли он то, о чем мы говорили? — подумала Бисеза.
Редди закончил свою мысль:
— Мне не приходит на ум лучшей идеи, чем основать «Британскую империю» в Азии и Европе за две тысячи лет до того времени, когда она возникла!
— Но империя Александра, — возразил Джош, — не имеет ничего общего с демократией и духовными ценностями древних греков. Он совершал отвратительные зверства — например, сжег город Персеполь. Каждый новый этап его бесконечного похода оплачивался добром, награбленным за время предыдущего этапа. Он бросался чужими жизнями, как спичками. По некоторым оценкам, на его совести три четверти миллиона погибших.
— Он был человеком своего времени, — заявил Редди так упрямо и цинично, словно лет ему было в два раза больше, чем на самом деле. — Чего тут ожидать? В его мире порядок исходил только от империи. Внутри границ империи существовали культура, порядок, возможность развития цивилизации. За ее границами — только варварство и хаос. И не было другого способа управлять миром! И между прочим, достижения Александра его пережили, хотя самой империи это было не суждено. Он распространил греческий язык от Александрии до Сирии так гладко, будто варенье на хлеб намазал. Когда римляне двинулись на восток, они обнаружили там не варваров, а людей, говорящих по‑гречески. Если бы не это греческое наследие, христианство из Иудеи распространялось бы с гораздо большим трудом.
— Возможно, — не стал спорить Абдыкадыр. — Но не забывай, Киплинг, — добавил он с усмешкой, — я — не христианин!
К ним подошел капитан Гроув.
— Полагаю, мы свое дело сделали, — негромко произнес он. — Я необыкновенно рад тому, что нам удалось так быстро достигнуть соглашения, и просто поразительно, как много у нас общего. Получается, что когда дело доходит до того, что нужно переместить войско из одного места в другое, за две тысячи лет ничего так уж сильно не изменилось... Но послушайте: я заметил, что встреча стала носить не самый деловой характер... Я слышал об Александре и том разврате, который его окружал, — с печальной усмешкой заметил капитан. — И я бы, несомненно, предпочел ретироваться отсюда, но боюсь, с точки зрения политики надо еще немного тут послоняться и свести с этими ребятами знакомство поближе. Не волнуйтесь: с вином я не переусердствую! Мои парни тоже побудут тут со мной, но если вы хотите удалиться...
Бисеза воспользовалась этим предложением. Редди и Джош тоже решили уйти. Правда, на выходе Редди с некоторой завистью оглянулся на мерцающий интерьер царского шатра, где перед троном начала танцевать весьма недурственная собой девица в легкой накидке.

Снаружи, у входа в шатер, Бисезу поджидал Филипп, грек, лекарь Александра. Бисеза поспешно позвала де Моргана. Снабженец был полупьян, но переводить еще мог.
Филипп сказал:
— Царь знает, что ты говорила о его смерти.
— О... Мне очень жаль.
— И он хочет, чтобы ты сказала ему, как он умрет. Бисеза растерялась.
— У нас есть только предание. Рассказ о том, что с ним случилось...
— Он скоро умрет, — выдохнул Филипп.
— Да. Ничего не поделаешь.
— Где?
Она вновь растерялась, но ответила:
— В Вавилоне.
— Значит, он умрет молодым, как Ахилл, его любимый герой. Как это похоже на Александра! — Филипп оглянулся на царский шатер, где, судя по доносящемуся шуму, пирушка набирала обороты. Вид у лекаря был встревоженный, но решительный. — Что ж, дивиться нечему. Он пьет, как и дерется, за десятерых. И ему в легкое вонзилась стрела, он чуть не погиб. Боюсь, он не даст себе времени на выздоровление, но...
— Он не станет слушать своего лекаря. — Филипп улыбнулся.
— Кое‑что остается без перемен.
Бисеза быстро приняла решение. Она сунула руку во внутренний карман комбинезона, где у нее лежала аптечка первой помощи, и вынула пластиковую упаковку таблеток от малярии. Она показала Филиппу, как выдавливать таблетки из пластиковых лунок.
— Пусть твой царь примет это, — сказала она. — На самом деле никто точно не знает, как все было. Истина была окружена слухами, ссорами и враньем. Но некоторые верят, что все вышло из‑за той болезни, от которой помогают эти таблетки.
Филипп нахмурил брови.
— Зачем ты даешь мне это?
— Потому что я думаю, что твой царь очень важен для будущего всех нас. Если он умрет, то хотя бы не так... 
Филипп сжал в кулаке упаковку таблеток и улыбнулся.
— Благодарю тебя, госпожа. Но скажи мне...
— Да?
— Будут ли помнить о нем — в будущем?
И снова она возникла, эта странная дилемма — стоит ли рассказывать слишком много. А Бисеза успела довольно многое узнать об Александре и его эпохе из рассказов своего телефона.
— Да, будут. Будут помнить даже о его коне! — Буцефал погиб в битве у реки Джелум*. — За тысячу лет до нынешнего времени в стране за Оксусом* правители будут утверждать, что у их коней на голове когда‑то росли рога и что они — потомки Буцефала, некогда прошедшего по этим краям вместе с Александром.
Филипп был в полном восторге.
— Александр велел изготовить для Буцефала шлем с золотыми рогами и надевал его на голову своего коня перед битвами. Госпожа... если царь будет при смерти...
— Тогда расскажи ему об этом.
Когда лекарь ушел, Бисеза строго сказала де Моргану:
— А вы об этом помалкивайте. — Он развел руками.
— Конечно, конечно. Мы должны сохранить Александру жизнь — ведь если уж мы тут застряли, он наша надежда хоть на какое‑то будущее. Но заклинаю вас всеми богами, Бисеза! Почему вы просто так отдали этому врачу таблетки? Почему не продали? Александр в тысячу раз богаче любого из людей его времени! Какая расточительность...
Но она, смеясь, ушла прочь.

24
ОХОТА

Наконец все было готово к началу battue.
Для охоты, представлявшей собой одновременно и упражнение в воинском искусстве, была отведена огромная территория в степи. Части войска развертывались широкими кордонами, и каждой из этих частей командовал один из главных полководцев. Загонщики направились к центру, передвигаясь будто на маневрах. Впереди и по обе стороны от каждой группировки двигались разведчики. Части войска перекликались между собой с помощью труб. В конце концов образовался очень точный круг.
Как только загонщики приступили к делу, Чингисхан сам возглавил царскую процессию и вывел ее на гряду невысоких холмов, откуда открывался хороший вид на всю окружающую местность. На охоте обязаны были присутствовать все члены Золотого рода — жены, наложницы, слуги. Йе‑Лю также отправился с царской процессией и взял с собой Колю, Сейбл и толмачей.
Масштаб учений потрясал воображение. Заняв место на вершине холма, Николай увидел только два‑три полка, выстроившихся на равнине внизу. Реяли яркие вымпелы, взволнованно переступали с ноги на ногу лошади. Остальные полки находились далеко, где‑то за линией горизонта. Для царской семьи и сопровождающих ее лиц было приготовлено обильное и роскошное угощение.
Покуда работали загонщики, членов Золотого рода развлекали сокольники. Один монгол вынес большого орла, сидевшего поверх толстой рукавицы. Когда орел расправил крылья, оказалось, что их размах больше роста охотника. Выпустили ягненка, и огромная птица догнала его и набросилась с такой страстью, что сокольничий, державший орла на длинном ремешке, не удержался на ногах и упал, что весьма развеселило хана и его окружение.
После соколиной охоты начались конные скачки. Маршрут растянулся на несколько километров, и оттуда, где стоял Николай, было видно только место финиша. Наездники не старше семи‑восьми лет скакали на взрослых лошадях без седла и босиком. Скорость скачки была просто бешеная. В густом облаке пыли всадники приближались к финишу. Члены Золотого рода бросали победителям золотые монеты и драгоценные камни.
На взгляд Коли, все это было еще одним примером монгольской смеси варварства с вульгарной показухой. Сейбл об этом отзывалась по‑своему.
«У этих людей совсем нет вкуса», — ворчала она.
Однако Николай не мог не восхищаться удивительным хладнокровием Чингисхана.
Вышколенный воин, твердый политик, целеустремленный и неподкупный человек, Чингисхан родился в семье вождя одного из монгольских кланов. При рождении ему было дано имя Темучин, что означает «кузнец», а впоследствии он взял себе имя Чингисхан, то есть «властелин мира». Около десяти лет длился братоубийственный конфликт, но в конце концов Темучину впервые за много столетий удалось сплотить монголов в единый народ, и он стал «правителем всех племен, живущих в войлочных шатрах».
Монгольские войска состояли почти поголовно из кавалерии, отличавшейся удивительной быстротой перемещения и строжайшей дисциплиной. Стиль ведения боя монголы оттачивали на протяжении жизни многих поколений, занимаясь охотой и ведя войны на равнинах. Для оседлых народов, имевших крестьянские хозяйства и города по краям степей, монголы были трудными соседями, но не только они. На бескрайних как океан просторах Азии несколько столетий бесчинствовали орды конников‑грабителей. Монголы просто оказались последними в этой долгой кровавой цепочке. А под властью Чингисхана они стали поистине страшной силой.
Свои боевые походы Чингисхан начал с покорения трех народов, обитавших на территории Китая. Быстро богатея за счет грабежей, монголы затем обратили свое внимание на запад и напали на Хорезм — древнее и богатое государство, простиравшееся от Ирана до Каспийского моря. После этого прошли по Кавказу на территорию нынешней Украины, в Крым, а потом совершили страшный набег на север, на Русь. Ко времени смерти Чингисхана его империя, созданная при его жизни, уже в четыре раза превышала по площади государство Александра Македонского и в два раза — Римскую империю.
Но при этом Чингисхан оставался варваром, и его единственной целью было усиление власти и обогащение Золотого рода. К тому же монголы были безжалостными убийцами. Их жестокость объяснялась их собственными традициями: безграмотные кочевники, они не понимали, зачем нужно сельское хозяйство. Города для них представляли смысл только как источники добычи, а человеческую жизнь они не ценили вовсе. С этими принципами они и осуществляли каждое очередное завоевание.
И вот теперь Коля чудесным образом оказался в самом сердце монгольской империи. Здесь преимущества имперского строя были видны более ярко, чем на страницах любого из учебников истории, написанных потомками покоренных народов. Впервые за все свое существование Азия была объединена — от границ с Европой до Южно‑Китайского моря: на гобеленах, украшавших шатры Чингисхана, китайские драконы соседствовали с персидскими фениксами. И несмотря на то что все связи прервались после упадка монгольской империи, на смену мифам о народах Востока пришли воспоминания — воспоминания, которые в один прекрасный день вдохновят Христофора Колумба пуститься в плавание через Атлантический океан в поисках нового пути в Индию.
Наконец на горизонте показались отряды загонщиков. С воплями и улюлюканьем они пересекли границу охотничьих угодий. Бегуны протянули между отдельно стоящими частями войска веревки и создали кордон. Загнанные звери валились наземь или метались из стороны в сторону, едва различимые в облаках пыли.
Николай щурился и всматривался в пелену пыли.
— Интересно, кого они поймали. Вижу лошадей... еще вроде бы там есть дикие ослы... волки, гиены, лисы, верблюды, зайцы. И все жутко перепуганы.
Сейбл указала в сторону.
— Посмотри‑ка туда.
Сквозь пыль там проглядывал силуэт какого‑то крупного животного. Поначалу оно показалось Коле похожим на огромный валун. Словно бы вылепленный из глины, зверь был намного выше человека ростом. Он передвигался тяжело и мощно, было видно, как шевелятся его могучие плечи, как поблескивает ржаво‑коричневая шерсть. А когда зверь запрокинул голову, Николай увидел выгнутый дугой хобот и извитые спиралью бивни и услышал звук, подобный пению басовых труб органа.
— Мамонт, — прошептал Николай в ужасе и изумлении. — Охотники Чингиса пересекли границу между территориями из разных эпох, наткнулись на такую добычу, на какую и не рассчитывали. Много веков можно было только мечтать об этом. Ну почему у нас нет видеокамеры!
Но Сейбл смотрела на мамонта совершенно равнодушно.
Чингисхан сел верхом на своего коня и поехал навстречу загонщикам, сопровождаемый с обеих сторон парой телохранителей. Ему предоставлялось право первым убить загнанного зверя. Правитель остановил коня метрах в двадцати от холма и стал ждать, когда на него выгонят жертву.
Неожиданно послышались крики. Некоторые из кордонщиков покинули ряды и обратились в бегство, невзирая на ругань командиров. В туче пыли прямо перед Чингисханом Коля увидел летящую по воздуху красную тряпку — но нет, это была не тряпка, а человек — монгольский воин с вспоротыми животом и грудью и болтающимися внутренностями.
Чингисхан не двигался с места. Он пришпоривал коня и держал наготове копье и ятаган.
Николай увидел бегущего зверя, появившегося из‑за пыльной завесы. Он двигался крадучись, припадая к земле, как лев, но при этом был гораздо массивнее льва и статью больше походил на медведя. А когда зверь раскрыл пасть, всем стали видны клыки — такие же кривые и длинные, как ятаган Чингисхана. Еще мгновение — и в мертвенном безмолвии император и саблезубый тигр замерли, глядя друг на друга.
А потом раздался единственный выстрел — будто неожиданный гром грянул с ясных небес. Выстрел прозвучал так близко от Коли, что у того зазвенело в ушах, а еще он услышал свист летящей пули. Вокруг закричали, забегали, запричитали приближенные хана. А гигантская кошка вдруг рухнула на землю, ее задние лапы задергались, а голова превратилась в кровавое месиво. Конь Чингисхана пятился, а сам он даже не побледнел.
Это, конечно сделала Сейбл. Но свой пистолет она уже успела спрятать.
Она развела руками.
— Tengri! Я — посланница небес, присланная, чтобы спасти тебя, великий владыка, ибо ты должен жить вечно и править миром! — Она резко обернулась к дрожащему с головы до ног Базилю. — Переведи все точно, пес, а не то ты будешь следующим, кому я разнесу башку.
Чингисхан пристально смотрел на нее.

Убийство животных внутри кордона продолжалось несколько дней. По традиции некоторых животных отпускали на волю, но на этот раз, из‑за того что жизни правителя грозила опасность, никого не пощадили.
Николай с любопытством осматривал останки. В дар Чингисхану принесли головы и бивни нескольких мамонтов, а также целую стаю убитых львов — таких громадных, каких прежде никто из охотников не видел, и еще лисиц с чудесным снежно‑белым мехом.
Угодили в монгольские сети и очень странные люди. Обнаженные, умеющие быстро бегать, но не сумевшие спастись. Небольшая семья — мужчина, женщина и мальчик. Мужчину прикончили на месте, а женщину с ребенком в цепях привели в ханские покои. Они были нагие и грязные и, судя по всему, не умели членораздельно разговаривать. Женщину отдали на поругание воинам, а ребенка несколько дней держали в клетке. Без родителей малыш отказывался есть и слабел на глазах.
Только однажды Николай рассмотрел его вблизи. Мальчик, сидевший на корточках в своей клетке, был высокого роста — выше монголов, даже выше Коли, но при этом лицо его сохраняло детскую неоформленность. Кожа на лице у него была обветренная, ступни омозолевшие. Ни капли жира нигде на теле, а мышцы жесткие, крепкие. Казалось, он способен пробежать весь день без отдыха. Он повернул голову и посмотрел на Колю поразительно синими и ясными, как небо, глазами. В этом взгляде был ум, но то не был ум человека, а некое вселенское понимание всего мира, не сосредоточенного внутри самого себя. Так смотрят львы.
Николай хотел поговорить об этом с Сейбл. Возможно, это было какое‑то доисторическое существо — Homo erectus, к примеру, нечаянно захваченный во время Разрыва. Но он нигде не мог разыскать Сейбл.
Когда Николай вернулся, клетка исчезла. Ему сказали, что мальчик умер, что его тело забрали и сожгли вместе с останками зверей.

Сейбл появилась около полудня на следующий день. Йе‑Лю и Николай в это время в очередной раз обсуждали стратегию дальнейших действий.
Сейбл была одета в монгольское платье из дорогой, украшенной вышивкой ткани, какие носили только женщины из Золотого рода. Однако то, что она к этому роду не принадлежала, подчеркивалось вплетенной в ее волосы и обернутой вокруг шеи лентой из оранжевого парашютного шелка. Вид у нее был какой‑то диковатый, взбудораженный.
Йе‑Лю откинулся на подушки и устремил на нее пристальный, встревоженный и расчетливый взгляд.
— Что с тобой случилось? — спросил Коля по‑английски. — Я тебя не видел с того момента, как ты выпалила из пистолета.
— А скажи, эффектно получилось? — выдохнула Сейбл. — И, что самое главное, сработало.
— Что значит «сработало»? Чингис мог тебя убить за то, что ты помешала ему реализовать право первенства на охоте.
— Но он этого не сделал. Он позвал меня к себе в юрту. Он прогнал всех — даже толмачей, и мы остались наедине. Думаю, теперь он и вправду верит, что я спустилась с этого самого tengri. Знаешь, когда я к нему пришла, он уже пил несколько часов подряд, так я его вылечила от похмелья. Поцеловала его кубок с вином, представляешь? У меня за щекой было припрятано несколько таблеток аспирина, и я их в кубок выплюнула. Все так просто вышло... Говорю тебе, Ник...
— Что ты ему предложила, Сейбл?
— То, чего он хочет. Давным‑давно шаман сказал ему, что боги избрали его своим орудием. Чингис — наместник tengri на земле, посланный, чтобы править всеми нами. Он знает, что его миссия еще не окончена, что Разрыв на самом деле отбросил его назад. И еще он знает, что стареет. Этот ваш коммунистический памятник с датой его смерти жутко его огорчил. Он хочет, чтобы ему было дано время завершить миссию — он жаждет бессмертия. Именно это я ему и предложила. Я ему сказала, что в Вавилоне он найдет философский камень.
Николай ахнул.
— Ты чокнулась.
— Как знать, Ник. Мы же понятия не имеем о том, что ждет нас в Вавилоне. Что там может быть? И кто нас остановит? — процедила она сквозь зубы. — Кейси? Или эти тупоголовые британцы, застрявшие в Индии?
Коля растерялся.
— Чингис переспал с тобой? — Она улыбнулась.
— Я знала, что моя чисто вымытая кожа ему будет отвратительна. Поэтому я взяла немного навоза от его любимого коня и втерла себе в волосы. И еще немного покаталась по грязи. И знаешь, как ему понравилась моя кожа? Она гладкая, на ней нет оспин, нет рубцов от прыщей. Пусть ему не по нраву гигиена, зато он по достоинству оценил ее результаты. — Она помрачнела. — Он пристроился ко мне со спины. Любовью монголы занимаются примерно так же тонко, как ведут войны. Но в один прекрасный день этот краснорожий ублюдок заплатит за все.
— Сейбл... 
— Но не сегодня. Он получил, что хотел, и я тоже. — Она пальцем поманила к себе Базиля. — Эй, французишка. Скажи Ие‑Лю, что Чингисхан принял решение. Монголы, так или иначе, доберутся до Ирака — лет через сто примерно, так что ничего сверхъестественного в этом походе для них не будет. Курултай — военный совет — уже созван.
Она выхватила из‑за края ботинка кинжал и вонзила его в карту — в то самое место, куда уже втыкала. В Вавилон. И на этот раз никто не осмелился выдернуть кинжал.

Часть четвертая
СЛИЯНИЕ ЭПОХ

25
ФЛОТ

На взгляд Бисезы, флотилия Александра Македонского, стоявшая у берега, выглядела потрясающе, невзирая на дождь. Триремы ощетинились рядами весел, на плоскодонных баржах нервно ржали лошади, но забавнее всех выглядели зоруки, корабли индийской конструкции с невысокими бортами для перевозки зерна. В том же виде им было суждено просуществовать до двадцать первого века. Дождь лил как из ведра, его занавес заслонял все, смывал краски, сглаживал углы и перспективу, но при этом стояла жара, и гребцы были по пояс раздеты, их загорелые до черноты худые тела блестели, намокшие волосы липли к щекам и шее.
Бисеза не удержалась и сделала несколько снимков. Но телефон стал жаловаться.
— Это что тебе, парк развлечений? Да ты мне память забьешь задолго до того, как мы доберемся до Вавилона, а что ты тогда будешь делать? А еще — я, между прочим, намокаю...
Тем временем Александр просил у богов благословения для предстоящего похода. Стоя на носу своего корабля, он излил вино из золотой чаши в воду и обратился к Посейдону, морским нимфам и духам Мирового океана, прося сохранить и защитить его флот. Затем он совершил жертвоприношения Гераклу, который считался его предком, и Амону, египетскому богу, которого он отождествлял с Зевсом и всерьез считал своим отцом, покоящимся в гробнице посреди пустыни*.
Несколько сотен британских солдат, построившихся по команде офицеров, вытаращив глаза и порой отпуская шуточки, наблюдали за общением царя с богами. И все же и томми, и сипаи с большим удовольствием воспользовались гостеприимством лагеря македонян; то, чем занимался Александр сегодня, было лишь завершением череды жертвоприношений, совершавшихся несколько дней подряд, музыкальных представлений и атлетических состязаний. Прошедшей ночью царь наделил жертвенными животными — овцами, коровами или козами — каждый отряд.
«Самое обильное барбекю в истории», — подумала Бисеза.
Редди Киплинг, надвинув на лоб пробковый шлем, раздраженно дергал кончики собственных усов.
— И какая же дребедень у людей в голове! Знаешь, когда я был маленький, моя ayah была католичка, она водила нас в церковь — рядом с ботаническим садом в Пареле, знаете, где это? Мне ужасно нравилось, как там все торжественно и высокопарно. А еще у нас был носильщик, его звали Мита, и он учил нас индийским песням и водил по индуистским храмам. И мне страшно нравились их боги — их было плохо видно в полумраке, но они были какие‑то симпатичные, дружелюбные.
Абдыкадыр сухо прокомментировал:
— Очень интересное экуменистическое детство.
— Может и так, — отозвался Редди. — Но одно дело — истории, которые рассказывают детишкам. На самом деле, забавный индуистский пантеон несколько более значителен. Есть боги страшные, есть глупые, есть множество непристойных фаллических изображений! И что это, как не далекое эхо голосов этой бессмысленной компании божков, на которых Александр изводит такое хорошее вино — да ведь он считает себя одним из них!
— Редди, будучи в Риме, веди себя как римлянин, — напомнил ему Джош.
Редди хлопнул его по спине.
— Приятель, здесь Рим еще небось не построен. Так как же мне себя вести, а?
Наконец ритуал завершился. Бисеза и ее товарищи пошли к лодкам, которые должны были доставить их на корабли. Они и большинство британцев отправлялись в путь с флотом македонян, а вместе с ними — почти половина войска Александра. По берегу должен был отправиться обоз.
Лагерь свернули, обоз постепенно начал формироваться. Зрелище производило впечатление беспорядочности: тысячи мужчин, женщин, детей, пони, мулов, волов, коз и овец бегали и слонялись туда‑сюда. Повозки нагружали вещами и кухонной утварью, инструментами плотников, лудильщиков, оружейников и прочих ремесленников и торговцев, следовавших за войском. Менее узнаваемо выглядели разобранные на части катапульты и осадные башни. Посреди толпы сновали проститутки и водоносы, над морем людей вздымались гордые головы верблюдов. Шум стоял невероятный. Людской гомон, звон колокольчиков, пение труб, жалобное ржание и мычание вьючных животных. Из‑за того, что на одну из повозок посадили обезьянолюдей, вся толпа стала еще больше походить на громадную труппу бродячего цирка.
Современники Бисезы не могли не удивляться.
— Ну и толпища, — восхищенно выговорил Кейси. — В жизни ничего подобного не видел.
Между тем мало‑помалу начал устанавливаться кое‑какой порядок. Послышались крики надсмотрщиков, ударили по воде весла. На суше и на море люди Александра Македонского запели ритмичные песни.
Абдыкадыр сказал:
— Это песни синде. Потрясающий хор — в нем десятки тысяч голосов.
— Давайте поспешим, — предложил Кейси. — Надо взойти на борт, пока эти сипаи не заняли лучшие места на палубе.

По плану флотилия должна была плыть на запад через Аравийское море, а из него — в Персидский залив. Сухопутный обоз должен был следовать в ту же сторону вдоль южного побережья Пакистана и Ирана. Встретиться флот и обоз должны были в том месте, где залив глубже всего вдавался в сушу, после чего предстоял поход на Вавилон. Это параллельное путешествие было необходимо, поскольку провизии на кораблях хватало всего на несколько дней, и приходилось доставлять ее с суши. Однако путь по берегу был труден. Почти не переставая, лил зловредный едкий дождь, небо было затянуто пепельно‑серыми тучами. Земля раскисла, колеса повозок, копыта животных и ноги людей увязали в грязи. Стояла немыслимая жара и жуткая влажность. Обоз очень скоро растянулся на несколько километров. Позади этой цепи всеобщих страданий оставались трупы погибших животных и сломанные повозки. Через несколько дней появились и тела не вынесших такой нагрузки людей.
Кейси не мог смотреть на женщин‑индианок, которым приходилось идти пешком позади повозок или верблюдов. При этом женщины несли целые груды вещей на голове. Редди отметил:
— Вы обратили внимание, сколько всего полезного не хватает этим ребятам из Железного века? Я уже не говорю о таких крайне необходимых вещах, как газовые лампы, пишущие машинки и брюки — нет, я про такие элементарные штуки, как, к примеру, хомут для запряженных в повозку лошадей! Просто, видимо, до этого еще никто не додумался, а ведь когда это будет изобретено, оно уже останется изобретенным... 
Эта мысль потрясла Кейси. Через несколько дней он сделал грубый набросок тачки и отправился с ним к советникам Александра. Гефестион не пожелал даже подумать над этим предложением, и даже Евмен отнесся к нему скептически, но потом Кейси изготовил маленькую, кое‑как собранную модель тачки и показал македонянам, в чем смысл этого нехитрого транспортного средства.
После этого, на следующей ночной стоянке, Евмен распорядился изготовить как можно больше тачек. Свежую древесину раздобыть было трудновато, поэтому разобрали по бревнышку одну не слишком хорошую баржу. За эту ночь под руководством Кейси плотники смастерили больше пятидесяти более или менее сносных тачек, а на следующую ночь, научившись на собственных ошибках, изготовили уже почти сотню. Но ведь эти люди построили для себя целый флот на берегах Инда, поэтому сколотить сотню тачек для них не было подвигом.
В первые пару дней после этого обозу пришлось преодолевать жесткую, каменистую почву, и тачки хорошо себя показали. Приятно было видеть, как женщины из обоза македонян радостно толкают перед собой тачки, словно бы взятые из садового питомника где‑нибудь в Средней Англии. Тачки были доверху нагружены скарбом, а сверху сажали детишек. Тех сильно качало, и они визжали от страха и восторга. А потом снова пошла раскисшая глина, и колеса тачек стали в ней увязать. Македоняне вскоре отказались от них.
Примерно каждые три дня кораблям приходилось приставать к берегу, чтобы пополнить запасы продовольствия. Воинам, шагавшим с обозом, следовало добывать себе пропитание самостоятельно — и не только себе, но и для всех, кто плыл на кораблях. А чем дальше уходили македоняне от дельты Инда, тем труднее было прокормиться. Земля становилась все более и более суровой и неплодородной.
Поэтому моряки пополняли свой рацион тем, что оставалось на берегу после отлива — крабами, устрицами, иногда — мидиями. Как‑то раз, когда Бисеза принимала участие в одной из этих приятных экспедиций по сбору моллюсков, на поверхности воды показалась спина кита. Он пустил фонтан совсем близко от одного из стоявших на якоре кораблей. В первый момент македоняне были напуганы, а индусы смеялись над ними. Вскоре от берега по мелководью побежало несколько десятков воинов. Они громко кричали и колошматили по воде щитами, били плашмя мечами. В следующий раз кит вынырнул метрах в ста от берега, и больше его не видели.
Всюду, где проходило войско, разведчики обследовали местность и составляли карты — так было заведено в армии Александра. Для британцев составление карт также являлось делом первейшей важности в плане создания и сохранения собственной империи, и вот теперь греческие и македонские разведчики объединились с британскими картографами, вооруженными теодолитами. Они составляли карты всех участков местности, а потом сравнивали их со старыми картами, нарисованными до Разрыва.
Очень редко, но все‑таки порой им попадались на пути люди.
Как‑то раз разведчики обнаружили, как они сказали, толпу человек в сто. Мужчины, женщины и дети, как они говорили, были одеты в странные яркие одежды, превратившиеся в лохмотья. Эти люди умирали от жажды и говорили на каком‑то языке, которого македоняне не распознали. Никому из британцев и спутников Бисезы не удалось хоть краем глаза взглянуть на этих людей. Абдыкадыр предположил, что это могли быть туристы, жившие в какой‑то гостинице в двадцатом или двадцать первом веке. Отрезанные от родины, исчезнувшей в коридорах времен, принужденные скитаться, несчастные отверженные, как думала Бисеза, походили на снимок‑негатив. В обычно текущей истории люди исчезали и оставляли после себя руины своих городов, постепенно превращающиеся в песок; здесь все происходило наоборот... Воины Александра, которым было приказано охранять обоз, для острастки убили несколько человек из этой толпы, а остальных прогнали.
Люди встречались редко, а вот Очи попадались постоянно. Блестящие шары висели на всем протяжении вдоль побережья, словно фонари, встречались они и вдалеке от берега.
Большинство людей на них не обращали никакого внимания, но взгляд Бисезы они просто‑таки приковывали к себе. Если бы Око вдруг появилось в прежнем мире — ну, повисло бы, скажем, над излюбленным местечком фанатов НЛО, то бишь над лужайкой перед Белым домом, — то это было бы из ряда вон выходящее событие, сенсация века. А здесь мало кто даже хотел говорить об этом. Явное исключение представлял собой Евмен. Он, завидев очередное Око, подбоченивался и смотрел на блестящий шар так, словно был готов вызвать его на поединок.

Несмотря на все тяготы похода, у Редди с каждым днем настроение становилось все лучше. Когда получалось, он что‑то писал в блокноте мелким‑мелким почерком, поскольку экономил бумагу. И еще он то и дело размышлял о положении дел в мире, изливая свои соображения на любого, кто готов был слушать.
— Нам не следует останавливаться на Вавилоне, — говорил он. Он, Бисеза, Абдыкадыр, Джош, Кейси и Сесил де Морган сидели под навесом на офицерском корабле; дождь барабанил по навесу, капли шипели, падая на поверхность моря. — Нам нужно двигаться дальше — к примеру, неплохо было бы пройтись по Иудее. Задумайся над этим, Бисеза! Эфирный глаз вашего космического корабля сумел разглядеть там разрозненные поселения, несколько струек дыма. А что, если это дома? Что, если прямо сейчас там родился Иисус, если Он только‑только сделал первый вдох? Понимаете — мы ведь тогда будем совсем как десять тысяч волхвов, идущих за неведомой звездой.
— А еще есть Мекка, — сухо напомнил Абдыкадыр. Редди развел руками и горячо проговорил:
— Хорошо, давайте будем экуменистами! Бисеза осведомилась:
— Значит, несмотря на то что происхождение у тебя не самое однородное, ты в конце концов стал христианином, Редди*?
Он провел рукой по усам.
— Скажем так, Бисеза. Я верю в Бога. Насчет Троицы не очень уверен. Не могу принять идею вечного проклятия, но воздаяние за грехи какое‑то быть должно. —Он улыбнулся. — Я говорю совсем как методист! Мой отец был бы доволен. Как бы то ни было, я был бы счастлив встретиться с парнем, с которого все это началось. А Джош сказал:
— Поосторожнее с желаниями, Редди. Мы ведь странствуем не по какому‑то там громадному музею. Допустим, ты найдешь в Иудее Христа. А если нет? И вообще это маловероятно. Гораздо вероятнее, что тот кусок Иудеи, который мы найдем здесь, вырван из времени до Рождества Христова.
— Я родился после Воплощения, — решительно заявил Редди. — В этом сомнений нет. И если бы я мог воскресить одного за другим своих пращуров, я мог бы проверить и подтвердить этот факт.
— Верно, — кивнул Джош. — Но ты теперь уже не находишься в той истории, где жили твои деды, Редди. Что, если здесь Христос не воплотился? Тогда ты — спасенный человек в мире язычников. Кто ты — Вергилий или Данте?
— Я... гм‑м‑м... — Редди умолк, нахмурил кустистые брови. — Да, тут нужен более опытный богослов, нежели я. Можно пойти в обход. Надо разыскать Августина или Фому Аквинского* и спросить у них, что они думают об этом. А ты что скажешь, Абдыкадыр? Что, если здесь не окажется Мекки? Что, если еще не родился Мухаммед?
Абдыкадыр ответил:
— Ислам не связан со временем, как и христианство. Остается истинным товид — на Мире, как и на Земле, в прошлом, как и в будущем, нет богов, кроме единого Бога, и всякая частица Вселенной, каждый листочек на каждом дереве, есть выражение Его извечного бытия. А Коран — это истинное слово Бога, как в этом мире, так и в любом другом, независимо от того, существует ли здесь Пророк, через которого это слово будет передано.
Джош кивнул.
— Утешающая точка зрения.
— As salam alaikum, — отозвался Абдыкадыр.
— Но на самом деле все может быть еще сложнее, — заметила Бисеза. — Не забывайте о том, что Мир скроен из кусков, вырванных из разных эпох. Он как лоскутное одеяло, и эта «лоскутность» в полной мере относится как к Мекке, так и к Иудее. Возможно, есть участки страны, взятые из времен до рождения Христа, а есть и более поздние, по земле которых Он некогда ступал. Так относится ли Воплощение к этой Вселенной или нет?
Редди воскликнул:
— Как же все это странно! Скажем так: каждому из нас дано прожить примерно двадцать пять тысяч дней. Может быть, мы тоже состоим из кусочков — может быть, из наших жизней тоже вырезаны дни, как квадратики из шотландки? — Он махнул рукой и указал на пепельно‑серое небо. — А вдруг где‑то обитают двадцать пять тысяч Редди и каждый собирает себя по кусочку?
— Лично мне достаточно одного из этих занудных болтунов, — проворчал Кейси и этой фразой внес первую лепту в дискуссию.
Высказавшись, он сделал порядочный глоток из бурдюка с вином, разбавленным водой.
Сесил де Морган внимательно слушал разговор и почти все время молчал. Бисеза знала о том, что он близко сошелся с секретарем Александра, Евменом. Наверняка он передаст все эти соображения своему новому приятелю и коллеге. У обоих имелись собственные интересы: Евмена занимало соперничество с другими приближенными Александра — в особенности Гефестионом, а Сесил, по своему обыкновению, подыгрывал и тем, и этим. Правда, об этом знали все и каждый. Но Бисеза не видела ничего плохого в том, что Сесил передаст подробности этого разговора Евмену. То, о чем шла речь, было очень важно для всех.
Флот продолжал плавание.

25
ХРАМ

Когда монголы уходили со стоянки, первым делом нужно было заарканить лошадей.
Монгольские лошади жили в полудиком состоянии. Им позволялось бродить по степи до тех пор, пока в конях не возникало нужды. Вот и теперь в степь были высланы гонцы, и через день по равнине к большому городу, составленному из юрт, мчались табуны лошадей. Люди заранее встали полукольцом, держа в руках шесты с арканами на конце. А лошади, словно бы понимая, что их ждет путь в несколько тысяч километров, дерзко вставали на дыбы и ожесточенно лягались. Но стоило их поймать, они стоически давали себя увести.
Николай думал о том, как это типично для монгольского нецивилизованного образа жизни: даже величайший поход должен был начинаться с родео.
После того как нужное число лошадей заарканили и привязали, дальнейшие приготовления к походу происходили быстро. Большую часть юрт сняли и уложили на повозки или на спины вьючных животных, но некоторые большие юрты, включая и те, которые составляли ханский «дворец», погрузили на телеги с широким дном, в которые запрягли по несколько быков. Взяли с собой и посадочную капсулу «Союза». Ее раньше привезли сюда из деревни Скакатая. Коля догадывался, что для того, чтобы оторвать капсулу от земли и поднять, использовали осадную башню. Стоящая на большой телеге и привязанная к ней веревками, сплетенными из конского волоса, капсула походила на металлическую юрту.
По подсчетам Коли, для похода на Вавилон Чингисхан взял с собой около двадцати тысяч воинов — большей частью конников. А к каждому всаднику был приставлен конюший и еще две‑три запасные лошади. Свое странствующее войско Чингис разделил на три армии — левого крыла, центра и правого крыла. Центральное войско, которым командовал сам Чингисхан, включало элитную ханскую гвардию, в ряды которой входила тысяча собственных телохранителей Чингиса. Сейбл и Коле предстояло следовать с этим войском, в свите Йе‑Лю.
Часть армии оставалась в Монголии, чтобы охранять земли империи и постараться удержать то, что осталось от обширного государства. Гарнизон переходил под командование одного из сыновей Чингисхана, Толуя. Оставляя его, Чингисхан не слишком ослаблял верхушку войска. С ним ехал его главный советник Йе‑Лю, а также другой сын, Угэдей, и крупный военачальник Сабутай. Если учесть, что Угэдей был тем человеком, который в прежней истории сменит Чингисхана на посту верховного правителя, а также то, что Сабутай был, пожалуй, самым талантливым полководцем (именно он помышлял о покорении Европы после смерти Чингиса), то команда получалась поистине устрашающая.
Коля стал свидетелем прощания Чингисхана с сыном. Чингис обхватил лицо Толуя ладонями, притянул к своему лицу, прикоснулся губами к щеке сына и сделал глубокий вдох. Сейбл презрительно назвала это «воздушным поцелуем Железного века». А Николая, как ни странно, эта сцена тронула.
Наконец было поднято знамя Чингисхана, и под крики, пение рогов и стук барабанов войско тронулось с места, а за ним потянулись длинные обозы. Три колонны, одной из которых командовал Чингис, другой — Угэдей, а третьей — Сабутай, должны были двигаться отдельно, на расстоянии в несколько сотен километров одна от другой, но при этом ежедневно поддерживать между собой связь посредством быстрых гонцов, трубных и дымных сигналов. Вскоре громадные тучи пыли образовались над равнинами Монголии. К началу второго дня пути части войска потеряли друг друга из виду.

Продвигаясь на запад от той местности, где родился Чингисхан, войско следовало по тучным лугам мимо притока реки Онон. Николай ехал на телеге вместе с Сейбл, Базилем и несколькими унылого вида иноземными купцами. Кроме них, в телеге сидели люди из свиты Йе‑Лю. Через пару‑тройку дней на пути войска встретились угрюмые, страшноватые леса, перемежавшиеся с болотистыми долинами, которые порой не так просто было одолеть вброд. Небо по‑прежнему затягивали тучи, шел дождь. Николаю очень не понравилась эта мрачная местность. Он рассказал Йе‑Лю об опасности кислотного дождя, и главный советник хана распорядился передать приказ о том, чтобы все воины надели шапки и подняли воротники.
Воины Чингисхана были не более чистоплотны, чем все остальные монголы, но своим внешним видом гордились. Они восседали на седлах с высокими передней и задней луками, ноги держали в прочных стременах и одеты были в длиннополые кафтаны без застежек и остроконечные войлочные шапки, отделанные лисьим, волчьим, а порой и рысьим мехом. Такую одежду монголы носили с незапамятных времен, но теперь это были богатые люди, и у некоторых командиров кафтаны были расшиты шелковыми или золотыми нитями, а под кафтаны они надевали шелковые китайские рубахи. Но даже полководцы Чингисхана вытирали губы рукавом, а руки — об штаны.
К походам монголы привыкли, и путешествие проходило гладко — ведь за всем этим были столетия установившихся традиций. Каждый вечер устраивали стоянку и раздавали провизию: высушенный творог, вяленое мясо, кумыс, просяные лепешки. С утра конник складывал высушенный творог в бурдюк и наливал туда воды. Смесь отлично перемешивалась за счет тряски при езде и превращалась в нечто вроде йогурта, после чего поглощалась с большим удовольствием и громкой отрыжкой. Коля завидовал мастерству монголов — тому, к примеру, как ловко они выделывали кожи, превращая их в замшу. А еще они умели дистиллировать человеческую мочу и давали ее в качестве рвотного средства при лихорадке.
Войско Чингиса быстро продвигалось вперед, приказы и вести об изменении планов передавались быстро и без путаницы. Командование армией значительно облегчалось за счет деления воинов на десятки. Командиры наделялись большими полномочиями, что придавало управлению гибкость и ответственность. Чингис заботился о том, чтобы все подразделения его войска, вплоть до самого маленького отряда, состояли из людей разных народностей, кланов и племен. Он не желал, чтобы кто‑то имел какие‑то привилегии, кроме самого хана. На взгляд Николая, это был весьма современный способ создания армейской структуры. Не удивительно, что монголы одолели расхлябанные войска средневековой Европы. Однако вся система очень зависела от выучки и верности военачальников. Командиров безжалостно отбраковывали в процессе учений, во время таких проверок, как battue, и, конечно, в бою.
Через несколько дней, находясь еще на территории Монголии, войско ступило на травянистую равнину, лежащую на пути к Каракоруму. Этот город некогда был центром власти уйгуров, а Чингисхан устроил в нем свою резиденцию. Но уже издали Коля увидел, что городские стены разрушены. В том месте, где сходились две стены, сгрудилось несколько покинутых храмов, а остальное пространство города заросло травой.
Чингисхан собственной персоной, в сопровождении здоровяков‑телохранителей и Угэдея, обошел руины города. Он не был здесь всего несколько лет, и вот теперь здесь лежали груды щебня. Николай видел, как правитель вернулся к походной юрте с мрачным лицом, словно бы разгневанный на богов, так посмеявшихся над его гордыней.

В последующие дни войско двигалось по долине реки Орхон — бескрайней равнине, ограниченной с востока синими горами.
«Похоже на марсианский канал», — рассеянно подумал Коля.
Земля здесь была серой, потрескавшейся, река текла медленно, лениво. Порой приходилось пересекать притоки и рукава. По ночам разбивали лагерь на болотистых островках и разводили большие костры из ароматного ивового хвороста.
Наконец одолели последнюю речушку, и земля пошла на подъем. Сейбл сказала, что они покидают современную монгольскую провинцию Архангай и пересекают горный массив Хангай. Позади местность словно сжималась, складывалась в сложный рисунок из лесов и долин, а за горами начинались бесконечные желтые травянистые степи.
Ближе к хребту начиналась гряда невысоких холмов и предгорий. Земля была усеяна острыми камнями, и впечатление создавалось такое, будто здесь соприкасалось много участков из разных эпох. Однако вскоре все увидели сложенную из камней пирамиду. Каким‑то образом ей удалось пережить сдвиги времени. Когда войско проходило мимо, каждый воин добавил в груду камень. Николай понял, что к тому времени, когда мимо пройдут все воины, здесь воздвигнется настоящая гора.
Наконец спустились к степи. До самого горизонта тянулась плоская безлесная равнина, высокая трава расходилась рябью под ногами коней. Вокруг открывался огромный мир, и в сравнении с колоссальными просторами Центральной Азии меркли даже Чингисхан и его амбиции. У Николая стало чуть полегче на душе.
Между тем людей на пути войска не встречалось. Лишь изредка попадались круги, оставшиеся на земле от юрт, — призраки маленьких деревень. Степь тянулась бесконечно, люди всегда жили здесь так. Эти круглые шрамы могли оставить на земле гунны, монголы и даже казахи из коммунистических времен. А теперь все они могли уйти в совсем иную эпоху.
«Может быть, — думал Коля, — когда сотрутся последние следы цивилизаций, когда Земля будет забыта и останется только Мир, все станут кочевниками, брошенными в кромешную бездну судьбы человечества».
Но людей не было. Время от времени Чингис высылал вперед разведчиков, но они никого не находили.
А потом неожиданно прямо посреди степи обнаружился храм.

Вперед выслали отряд, которому было поручено осмотреть постройку. Йе‑Лю включил в этот отряд Николая и Сейбл, надеясь, что их опыт и знания пригодятся.
Храм представлял собой небольшое строение, похожее на коробку. Высокие створки дверей были покрыты искусной резьбой и украшены львиными головами. В пасть львов были продеты кольца. Дверь выходила на крыльцо, обрамленное колоннами из полированного дерева. Козырек над входом украшали золотые черепа. Николай, Сейбл и несколько монголов осторожно приоткрыли двери и вошли внутрь. На низких столах посреди остатков трапезы лежали рукописные свитки. Стены были забраны деревянными панелями, воздух пропах благовониями. Создавалось отчетливое чувство отгороженности от мира.
Николай прошептал:
— Буддистский храм, как ты думаешь? — Сейбл спокойно ответила, не понижая голос:
— Да. Значит, хоть сколько‑то их еще осталось. Трудно сказать, из какого времени этот храм. Буддисты — они ведь вне времени, как и кочевники.
— Не совсем так, — невесело возразил Коля. — В советское время были попытки истребить все буддистские храмы в Монголии. Так что этот, возможно, старше двадцатого века...
Из теней, сгустившихся в глубине храма, шурша одеждами, вышли двое. Монгольские воины мгновенно выхватили кинжалы, но один из советников Ие‑Лю резким окриком остановил их.
Сначала Николай подумал, что это дети — такими маленькими и хрупкими выглядели эти люди. Но когда они приблизились, оказалось, что один из них действительно ребенок, а второй — старик. Старик, судя по всему, лама, был одет в красный атласный балахон и шлепанцы, в руке он держал янтарные четки. Он был необыкновенно худ. Руки, торчавшие из рукавов, походили на птичьи лапки. Рядом со стариком стоял мальчик не старше лет десяти, ростом со старика и почти такой же тощий. На нем тоже было надето что‑то вроде красного балахона, но на ногах — к полному изумлению Коли — кроссовки! Лама худой рукой обнимал мальчика за плечо, но он был настолько хрупок, что даже ребенок не ощутил бы его веса.
Лама улыбнулся почти беззубым ртом и что‑то произнес шелестящим голосом. Монголы попытались что‑то ему ответить, но стало ясно, что разговора не получится.
Коля шепнул Сейбл:
— Посмотри на обувь мальчика. Может быть, это более современное место, чем мы думаем.
Сейбл проворчала:
— Обувь современная. Ничего не доказывает. Если эти двое застряли тут, мальчишка мог бродить по округе и подбирать, что попадется...
— Лама так стар... — прошептал Коля.
И верно: кожа у старика была тонка, как папиросная бумага. Усыпанная старческими пятнышками, она складками лежала на костях. Голубые глаза ламы так выцвели, что казались прозрачными. Он словно бы усыхал с возрастом, его тело будто бы испарялось.
— Да, — согласилась Сейбл. — Ему не меньше девяноста. Ник, но ты посмотри на них обоих получше. Забудь про пропасть во времени. Посмотри на глаза, на строение костей, на подбородок...
Коля присмотрелся внимательнее, жалея о том, что в храме так сумрачно. Форму черепа мальчика трудно было разглядеть под копной черных волос, но его лицо, его бледно‑голубые глаза...
— Они похожи...
— Вот‑вот, — сухо подтвердила Сейбл. — Ник, когда в такие места попадают, это навсегда. Сюда приходят послушниками лет в восемь‑девять, остаются здесь — поют и молятся, а потом живут тут до девяноста лет — если проживешь так долго, конечно.
— Сейбл...
— Эти двое — один и тот же человек: юный послушник и престарелый лама, сведенные вместе капризом времени. И мальчик знает о том, что, когда он состарится, в один прекрасный день он увидит себя — ребенка, идущего по степи. — Она усмехнулась. — А они не удивлены этим, правда? Наверное, буддистская философия позволяет без особых натяжек воспринять такое чудо. В конце концов, ведь просто замкнулся круг, только и всего...
Монгольские воины усиленно искали добычу, но в храме не было ничего, кроме жалких остатков еды да предметов культа — молитвенных колес и свитков со священными текстами. Монголы решили убить монахов. Они готовились к этому без всяких эмоций, как к самому привычному делу. Коля набрался смелости и упросил советника Йе‑Лю отменить казнь.
Оставив позади храм, погруженный в необъяснимую дремоту, войско продолжило путь.

27
РЫБОЕДЫ

Через три недели странствия вдоль побережья Персидского залива Евмен сообщил Бисезе и ее товарищам, что разведчики обнаружили обитаемую деревню.
Движимые любопытством и желанием отдохнуть от моря и поразмяться, Бисеза, Абдыкадыр, Джош, Редди и небольшой отряд британцев под командованием капрала Бэтсона присоединились к авангарду, двигавшемуся впереди растянувшегося на многие километры обоза. Все британцы и Бисеза с Абдыкадыром спрятали под одеждой огнестрельное оружие. Когда они сходили на берег, Кейси, все еще передвигавшийся на костылях, стоял на борту и с завистью провожал их взглядом.
До деревни нужно было целый день добираться пешком, и дорога была нелегкая. Первым стал жаловаться Редди, но вскоре начали страдать и все остальные. В непосредственной близости от берега тянулись солончаки и каменистые пустоши, на которых ничего не росло, но по мере удаления от моря начали попадаться песчаные дюны, идти по которым было трудно даже в отсутствие дождя. Когда же начинались ливни, балки между дюнами делались совершенно непроходимыми. А когда дождь прекращался, на людей налетали тучи оводов.
Часто попадались змеи. Никто из людей из девятнадцатого и двадцать первого века не мог признать, что это за змеи, но этому не стоило так уж сильно удивляться, поскольку эти рептилии, вполне вероятно, происходили из доисторических времен.
Бисеза присматривалась к неподвижно висящим в воздухе Очам, равнодушным к тому, над каким пейзажем они были размещены. А Очи словно бы бесстрастно следили за жалкими мучениями Бисезы.
К концу дня отряд добрался до деревни. Вместе с воинами‑македонянами Бисеза и ее спутники вышли к краю отвесного обрыва. Деревня, стоявшая на берегу реки, производила жалкое и унылое впечатление. Круглые приземистые хижины стояли на каменистой земле. За деревней паслись на чахлой траве несколько тощих овец.
Местные жители производили впечатление мирных людей. Волосы у взрослых и детей были длинные, грязные и спутанные, мужчины носили бороды. Питались здесь большей частью рыбой, которую ловили на мелководье руками или с помощью сетей, сплетенных из пальмовой коры. Одеты люди были в нечто грубое, изготовленное то ли из рыбьей, то ли из китовой кожи.
Редди сказал:
— Это, во всяком случае, разумные люди, а не обезьяны. Но они из Каменного века.
Де Морган добавил:
— Но они из времен, не столь отдаленных от нынешних — в смысле, от эпохи Александра Македонского. Один из македонян таких людей уже видел прежде — он называет их рыбоедами.
Абдыкадыр кивнул.
— Мы склонны забывать о том, как малолюдно было в мире Александра. В паре тысяч километров отсюда лежит Аристотелева Греция, а тут — жители неолита, и вот так они живут, наверное, со времен эпохи Оледенения.
Бисеза проговорила:
— Если так, то этот новый мир, быть может, македонянам не кажется таким странным, каким представляется нам.
Македоняне повели себя жестоко: выстрелили по жителям деревни из луков и перебили. Затем в опустевшую деревню вошел отряд.
Бисеза с любопытством оглядывалась по сторонам. Отовсюду противно пахло рыбой. Она нашла на земле нечто вроде ножа — костяного, по всей вероятности изготовленного из лопаточной кости небольшого кита или дельфина. Нож украшала тонкая резьба в виде резвящихся дельфинов.
Джош осмотрел хижины.
— Поглядите‑ка! Это просто шкуры, наброшенные на каркасы, изготовленные из костей китов. А тут — надо же — горы устричных раковин. Они почти все берут из моря — даже одежду, орудия и дома. Это потрясающе!
«В качестве образчика живой археологии, — подумала Бисеза, — это невероятно богатое место».
Она сделала довольно много кадров, не слушая отчаянные жалобы своего телефона. Но ей было очень грустно из‑за того, как много из прошлого потеряно и навсегда останется неизвестным; этот осколок исчезнувшего образа жизни, вырванный из своего контекста, будто страница из книги без названия, украденной из пропавшей без вести библиотеки.
Воины пришли сюда не за археологическими находками, а за провизией. Но взять тут было можно очень мало. Македоняне разыскали и выкопали из земли запасы рыбной муки. Несколько овец изловили и тут же закололи, но их мясо оказалось жутко соленым и пропахшим рыбой. Равнодушное и жестокое разрушение деревни возмутило Бисезу, но поделать она ничего не могла.
Над деревней рыбоедов парило в воздухе одинокое Око. Оно проводило уходивших македонян своим равнодушным взглядом — точно таким же, каким встретило.

Ночевали неподалеку от деревни, на берегу речки. Македоняне разбили лагерь, по обыкновению быстро и без затей — воткнули в землю шесты и набросили на них кожаные полотнища, чем хоть как‑то защитили себя от дождя. Британские солдаты им помогали.
Бисеза решила, что настало время привести себя в порядок. На корабле с личной гигиеной все обстояло не лучшим образом. С огромным облегчением она расшнуровала и сняла ботинки. Носки стали жесткими от пота и пыли, между пальцами набилась грязь, появились потертости. Она берегла свою маленькую аптечку, но в полевых условиях, как сейчас, принимала «пуритабс».
Бисеза разделась догола и погрузилась в холодную речную воду. Взгляды мужчин ее не слишком волновали. В лагере македонян всегда находились те, кто мог удовлетворить их похоть. Джош, конечно, не спускал с нее глаз, как обычно — но совсем по‑мальчишески, и если она встречалась с ним взглядом, он опускал голову и краснел. Бисеза выстирала одежду и разложила для сушки на берегу.
К тому времени, когда она это сделала, македоняне развели костер. Бисеза завернулась в пончо, улеглась на земле около костра и вместо подушки положила под голову ранец. Джош, как всегда, ухитрился подобраться к ней поближе и выбрал для себя такое место, чтобы можно было на нее смотреть, но чтобы этого никто не замечал. Но Редди и Абдыкадыр у него за спиной посылали Бисезе воздушные поцелуи.
Разговор, как обычно, начал Редди.
— Нас так мало. Мы уже успели увидеть большое пространство нового мира — от Джамруда до побережья Аравии. Люди рассеяны по земле очень редко, а разумные люди попадаются еще реже! А мы все смотрим на то, что земля пуста, как на недостаток. А надо смотреть как на шанс.
Джош непонимающе пробормотал:
— Ты о чем, собственно, хотел бы я знать? — Редди Киплинг снял очки и потер кулаком глаза, без очков казавшиеся маленькими и слишком глубоко посаженными.
— Наша Британская империя теперь исчезла, распалась, как карточный домик. Теперь у нас — вот это, Мир, новая планета, чистый холст. Нас так мало, и очень может быть, что мы — единственный оставшийся на свете источник здравого смысла, науки и цивилизации.
Абдыкадыр улыбнулся.
— Весьма справедливо, Редди, вот только на Мире осталось не так много англичан, чтобы можно было претворить эту мечту в реальность.
— Но англичанин — это всегда в каком‑то смысле дворняжка, помесь. И не так это плохо. Англичанин всегда сумма влияний — от торжественного могущества римлян до яростного интеллекта демократии. Так значит, мы должны начать строить новую Англию — и выковывать новых англичан. Прямо здесь, в песках Аравии! И наше новое государство мы можем сразу основать на прочных английских принципах. Каждый человек совершенно независим, лишь бы только он не попирал права своего ближнего. Быстрый и справедливый суд перед Богом. Терпимость к любой религии и любым мировоззрениям. Мой дом — моя крепость. В таком духе. За счет этого можно избежать множества ненужной болтовни и всяческих трений.
— Звучит просто потрясающе, — признался Абдыкадыр. — Но кто будет править этой новой империей? Отдадим ее Александру?
Редди рассмеялся.
— Для своего времени Александр достиг очень многого, но он — деспот‑милитарист. Нет, того хуже — он дикарь из Железного века! Вы же сами видели этот обряд идолопочитания перед отплытием. Возможно, у него незаурядный ум и неплохая интуиция. Он, к примеру, пошел дальше греков... Но нет, на роль правителя новой империи он не годится. Какое‑то время править должны мы, цивилизованные люди. Нас мало — но у нас есть оружие. — Редди улегся на спину, закинул руку за голову, прикрыл глаза. — Теперь я все ясно понимаю. Заработают кузницы, зазвенят молоты, бьющие о наковальни! Меч принесет мир, а мир принесет богатство, а богатство принесет Закон. Это так же естественно, как то, что из желудя вырастет могучий дуб. А мы, уже видевшие, как растят дубы, будем рядом, мы будем поливать росток.
Он хотел воодушевить остальных, но для Бисезы его слова прозвучали пустым звуком. Каким маленьким казался их лагерь, каким одиноким — искоркой света посреди земли, где не было даже призраков.
На следующий день, на обратном пути, у Редди сильно расстроился кишечник. Бисеза и Абдыкадыр порылись в своих аптечках, нашли антибиотики. Кроме таблеток, они готовили для Редди воду с сахаром. Редди начал капризничать, просить опиум и уверять всех в том, что это — самое древнее обезболивающее в индийской фармакопее. Но диарея истощала его. Большая голова, казалось, стала слишком тяжела для тонкой шеи. Но он говорил и говорил без умолку.
— Нам нужны новые сказания, они объединят нас, — бормотал Редди. — Мифы и ритуалы — вот что создает нацию. Знаете, как раз вот этого недостает Америке... Молодая нация... они еще не успели обрасти традициями. Ну да ладно... Америки теперь нет, Британии тоже, так что старые сказания не годятся — нет, они больше ни к чему.
Джош с ехидцей заметил:
— И ты — именно тот человек, который сочинит новые сказания, Редди.
— Мы живем в новую эпоху — эпоху героев, — не унимался Киплинг. — В эпоху, когда создается мир. Это наш шанс. И мы должны поведать будущему о том, что мы сделали, как мы это сделали и почему...
Редди болтал и болтал, рассеивая в воздухе свои мечты и замыслы, но в конце концов он изнемог от обезвоживания, ему стало трудно дышать. Отряд медленно шел по бескрайней, безлюдной пустыне.

28
БИШКЕК

Войско Чингисхана продвигалось вдоль северной границы пустыни Гоби.
Равнина простиралась без края — ровная, она казалась зеркальным отражением затянутого тучами неба. Изредка на глаза попадались изъеденные эрозией унылого вида холмы, один раз вдалеке медленной рысцой пробежало стадо гордо поднявших голову верблюдов. Когда поднимался ветер, свет заслоняла пелена желтого песка. От песка исходил запах железа.
«Этот песок мог образоваться миллион лет назад, — думал Николай, — а мог — и в прошлом месяце».
Монголы, обмотавшие головы обрывками ткани, стали похожими на бедуинов.
Странствование по пустыне продолжалось. Николай замкнулся в себе. Разум у него задремал, чувства притупились. Он сидел в уголке телеги, закрыв лицо тряпицей, чтобы в глаза не попадал песок, и ни с кем не разговаривал. Такие огромные просторы лежали вокруг, что порой казалось: обоз стоит на месте, совсем не движется. Коля с неохотой восхищался той силой духа, той упрямой решимостью, которая позволила монголам преодолеть громадные расстояния, пока они продвигались по Азии. Но ведь он когда‑то летал в космос и преодолевал невероятные по человеческим меркам расстояния минут за пятнадцать.
Через какое‑то время войско поравнялось с высокой насыпью из камней и земли. Казалось, гигантский подземный зверь, крепко‑накрепко увязший в земле, пытался вырваться на волю. Николай подумал, что это, быть может, скифский курган — захоронение, оставленное народом, жившим на Земле до Рождества Христова. Скифы были кочевниками и ставили юрты — совсем как монголы. Курган на вид был свежим, камни в его основании не стерлись, не изгладились, но гробница была разрыта и явно разграблена, из нее унесли золото и все прочее, что там могло лежать.
А потом на пути войска встретились почти современные постройки — бетонные зернохранилища и силосные башни с жестяными крышами, стоявшие в ряд заржавевшие трактора.
«Какой‑нибудь колхоз или совхоз из социалистических времен», — подумал Николай.
Видимо, войско уже было далеко от Центральной Монголии, от центра притяжения истории этого громадного континента — от страшных времен правления Чингисхана. Возможно, здесь осколки разных эпох лежали более прихотливо и можно было встретить пришельцев из самых разных эпох. Монгольские разведчики обошли хозяйство, вытащили откуда‑то несколько листов ржавого железа, но брать не стали, бросили за ненадобностью.
Местность постепенно изменялась. Проехали мимо высохшего соленого озера. На самом краю озера между камнями сновали ящерицы. Поднялись тучи мух, налетели на лошадей и начали их кусать. Николай с изумлением услышал далекие крики чаек. Трудно было представить себе более далекое от моря место, чем эту иссохшую пустошь. Вероятно, птицы летели над запу тайной сетью азиатских рек и заблудились здесь. Как это было похоже на то, что случилось с Колей.
«Какая банальная аналогия», — с горечью подумал он.
Странствие продолжалось.
Для того чтобы пересечь границу современной Монголии, нужно было пройти Алтайские горы. С продвижением на запад земля становилась все более плодородной и влажной. Кое‑где даже цветы попадались. Как‑то раз Николай обнаружил на небольшом участке отцветающей весенней степи примулы, анемоны и орхидеи. Затем путь пролег по широкой болотистой равнине, где над мокрой травой порхали зуйки. Лошади осторожно переставляли ноги, по щиколотку утопавшие в грязи.
На смену равнине пришли холмы. Теперь войску приходилось двигаться между ними, и чем выше становились холмы, тем уже становились долины. Монголы перекликались друг с другом, их голоса эхом отлетали от склонов. Иногда Николай видел в вышине орлов, различал их силуэты, словно бы нарисованные на фоне свин‑цово‑серого неба. Полководцы Чингиса мрачно говорили о том, как легко в таких местах угодить в засаду.
Наконец перед войском предстало громадное ущелье. Потрескавшиеся скалистые стены вздымались до самого неба. Оказавшись в конце ущелья, Николай посмотрел вперед и увидел высоченную гору с плоской, словно бы срезанной вершиной, присыпанной снегом и льдом, будто пометом гигантских птиц. Николай оглянулся назад и увидел растянувшееся по ущелью войско Чингисхана, людей и животных цвета земли. Время от времени то тут, то там поблескивали полированные доспехи. Тоненькая цепочка людей казалась совсем крошечной посреди громадин остроконечных лилово‑красных гор.
Войско продолжало путь — на запад, в сторону Киргизии. Еще несколько дней — и впереди завиднелся город.
Монголы, большие почитатели разведки, выслали вперед лазутчиков, а следом за ними — посланников, которые дерзко и нагло двинулись по главным улицам города. Горожане в невысоких шапках и куртках, застегнутых на пуговицы, вышли навстречу малоприятно пахнущим чужакам, дружелюбно протягивая руки.
Город был, судя по всему, современным — или почти современным. Увидев его, Коля наконец вышел из полузабытья, в которое его повергло странствие. Он был немало изумлен, узнав, что войско провело в пути почти три месяца.
А в этом городе — так уж получилось — суждено было начаться последнему этапу его собственного пути.

Монголы взяли с собой Сейбл для осмотра города. На ее взгляд, это был Бишкек, столица Киргизии в двадцать первом веке. Но в данный момент этот город находился в эпохе до изобретения электричества. Правда, здесь имелись водяные мельницы и маленькие фабрики.
— Скорее всего, конец девятнадцатого века, — заключила Сейбл.
К городу вели железные дороги, но примерно в километре от окраины они прерывались линиями хронологических сдвигов.
В город отправили еще одну партию разведчиков, они захватили с собой Николая в качестве переводчика. Город оказался очень красивым. Вдоль улиц росли деревья. Их листва немного пожухла из‑за непрерывных кислотных дождей. Отражая далекую историю, главный городской проспект был назван улицей Шелкового Пути. Горожане, отрезанные от остального мира и понятия не имеющие о случившемся, волновались: почему нет связи, почему не поступает никаких указаний из Москвы, от царя. Коле очень хотелось заговорить с киргизами напрямую, но монголы ему не позволили.
Николая очень взволновал этот город — самое современное место из тех, что им пока довелось повстречать. Наверняка у этих людей имелось многое — и опыт, и разные приспособления для труда, и это могло послужить базой для дальнейшего развития. Коля стал уговаривать Йе‑Лю завязать дружеские отношения с киргизами. Однако его мольбы остались без ответа, и он начал тревожиться: монголы не любили города и знали только один способ с ними расправляться. Сейбл его поддерживать не желала. Она просто наблюдала и ждала, играя в какую‑то свою запутанную игру.
Николай стал свидетелем кое‑чего из того, что произошло потом.
Монголы вернулись ночью. Молча, бесшумно они въехали в город. А когда начали атаку, дико взревели, и их крики и конский топот заполнили улицы. Истребление людей пронеслось по городу кровавой волной. Киргизы не могли оказать монголам никакого сопротивления — лишь несколько раз кто‑то успел выстрелить из древних ружей.
Чингис приказал, чтобы правителя города доставили к нему живым. Тот пытался спрятаться со своими домашними в маленькой городской библиотеке, но эту постройку монголы разобрали по кирпичику. На глазах у градоначальника убили его жену, изнасиловали дочерей, а его самого потом забили до смерти.
Ничего ценного для себя монголы в городе не нашли. Они разрубили мечами небольшой печатный станок в местной типографии, взяли железо для переплавки. В обычае у монголов было забирать из разрушенных ими городов ремесленников и других людей, искушенных в каком‑нибудь искусстве, чтобы впоследствии они им служили, но в Бишкеке они нашли мало полезных для себя людей: профессии часовщика, счетовода или юриста ничего не значили для них. Мало кого оставили в живых. Большую часть детей и молодых женщин забрали в плен, но многих женщин изнасиловали. Все это делалось жестоко и равнодушно, безо всякой радости. Просто монголы всегда так поступали.
Покончив со всем этим, монголы сожгли город дотла.
Пленников пригнали в лагерь Чингисхана. Глядя на этих несчастных людей, Коля видел, что это — типичные среднеазиатские крестьяне. Но даже их жилеты и штаны, толстые домотканые юбки и тюрбаны привлекали к себе алчные взгляды монголов. Одну юную красавицу по имени Наташа, пятнадцатилетнюю дочь трактирщика, отобрали для Чингисхана. Он всегда брал себе самых красивых женщин, и многие из них беременели от него. Чингис намеревался забрать пленников с собой, поскольку для них всегда можно было найти применение — погнать на битву, к примеру. Но когда хан обнаружил, что один из членов Золотого рода ранен пулей, выпущенной местным стряпчим, он велел казнить всех пленников до одного. Даже призывы Йе‑Лю, его уговоры проявить милосердие ничего не дали. Женщины и дети покорно пошли на казнь.
К тому времени, когда войско покинуло город, он уже превратился в дымящиеся руины. Дома сгорели почти до основания. На месте массового убийства монголы оставили гору отрубленных голов, и некоторые из них были маленькими, и от этого зрелища разрывалось сердце. Через несколько дней Чингисхан послал в город отряд. Некоторым жителям удалось спрятаться по подвалам. Монголы окружили их и, надругавшись над ними, перебили.
Сейбл никак не реагировала на все это, вообще не выказывала никаких чувств. А Коля после Бишкека ясно понял, что он должен сделать.

29
ВАВИЛОН

Целых два месяца флот Александра Македонского и береговой обоз добирались до устья залива. Отсюда Александру хотелось как можно скорее двинуться вглубь суши. Он сформировал передовое подразделение из тысячи воинов и приставил к этому войску Евмена, Гефестиона и ряд других своих приближенных. Бисеза и ее спутники сделали все для того, чтобы тронуться в путь с этим авангардом.
Через день после высадки на берег передовой отряд добрался до Суз. Этот город во времена Александра был военной столицей покоренной им Персидской империи. Александр был еще слишком слаб, чтобы ехать верхом или идти пешком, поэтому его везли на повозке под лиловым балдахином, а вокруг повозки шагала сотня щитоносцев. До Суз добрались без препятствий — но это оказались совсем не те Сузы, которые помнил Александр.
Картографы царя не сомневались, что место то самое — середина равнины, кое‑где поросшей деревьями. Но никакого города тут не было и в помине. Казалось, тут вообще прежде не ступала нога человека.
«Очень может быть, что так оно и есть», — подумала Бисеза.
Евмен с мрачным видом подошел к Бисезе и ее спутникам.
— Я тут побывал всего несколько лет назад, — сказал он. — Это был богатейший город. Все провинции империи вносили свою лепту в его процветание, все трудились ради этого — ремесленники и серебряных дел мастера из прибрежных греческих городов, индийские плотники. Какие тут были собраны сокровища! А теперь...
Он явно был не на шутку удручен исчезновением города. Бисеза снова заметила, как в царском секретаре зарождается гнев. Казалось, этот просвещенный грек переживает последствия Разрыва как личную трагедию.
Александр сошел с повозки и некоторое время бродил по округе, пристально вглядываясь в землю и поддевая мыском сандалии пыльную почву. Затем он вернулся под балдахин и больше не появлялся, словно теперешний вид местности был ему глубоко противен.
Ближе к ночи раскинули лагерь. Наутро картографы Александра возглавили путь на запад, к Вавилону, по обширной равнине. Эхо разносило по окрестностям голоса людей и топот коней. После Суз настроение у всех было подавленное. Казалось, груз времени тяжкой ношей лег всем на плечи. Порой Бисеза ловила на себе взгляды македонян и догадывалась, о чем они думают: вот женщина, она жива, она дышит, а родится она тогда, когда все, что нам знакомо, все, к чему мы прикасаемся, превратится в пыль. Получалось, что Бисеза — живой символ Разрыва.
К всеобщему облегчению, через несколько километров войско поравнялось с хронологической границей. Земля вдоль линии Разрыва на несколько сантиметров опускалась. Здесь была отчетливо видна торная дорога. На взгляд Бисезы, вымощена она была так себе — с помощью грубо вытесанных каменных плит, и все же, без сомнения, это была дорога. На самом деле, как сообщил Евмен, это была царская дорога, сеть которых некогда покрывала всю Персию, и Александру она необычайно пригодилась в деле покорения империи.
Даже несмотря на наличие мощеной дороги переход занял еще несколько дней. По обе стороны от мостовой лежала пыльная земля, на которой росли только чахлые кустики. Но тут и там попадались то каменные курганы, то ровные канавы — и то и другое явно искусственного происхождения, но все давно заброшенное, непонятно для чего устроенное.
Каждый вечер, когда войско устраивалось на ночлег, Кейси устанавливал радиоаппаратуру и слушал, не будет ли сигналов от экипажа «Союза», затерянного где‑то посреди бескрайних просторов Азии. Они договаривались, что будут выходить на связь в определенное время, но с того самого дня, как космонавты собрались совершить посадку, от них так и не было никаких вестей. Кейси также следил за сигналом, исходившим от неизвестного радиомаяка, расположенного, судя по всему в Вавилоне. Рисунок сигнала остался прежним — это было просто попискивание, проносившееся по диапазону частот на манер технического пробного сигнала. Но все же оно звучало снова и снова. Кейси постоянно вел регистрацию сеансов связи, записывал данные о направлении сигнала, времени звучания, силе и прочих подробностях. Приблизительные вычисления упорно указывали на то, что источник сигнала находится в Вавилоне.
А еще — Очи. Вернее говоря, их отсутствие. По мере продвижения на запад Очи стали попадаться все реже, и в конце концов Бисеза вдруг поймала себя на том, что за весь день ей на глаза не попалось ни единого Ока. Никто не мог сообразить, что это могло означать.
Наконец поравнялись с очередной хронологической границей. Передовые ряды всадников подъехали к травянистой равнине, протянувшейся вдоль убийственно ровной линии с юга на север, насколько хватало глаз. Не пересекая линии раздела, всадники остановились.
На западе, рядом с границей, земля была разбита на многоугольные поля и расчерчена блестящими каналами. Тут и там посреди полей стояли грубовато сработанные саманные хижины под соломенными крышами. Приземистые, некрасивые, они казались комками кое‑как слепленной глины. Хижины явно были населены: Бисеза видела, что от крыш некоторых из них к небу тянутся струйки дыма. Несколько коз и волов, привязанных к столбикам, смиренно паслись невдалеке от дороги. Но люди на глаза не попадались.
Абдыкадыр подошел и встал рядом с Бисезой.
— Знаменитые вавилонские оросительные каналы.
— Наверное, это действительно они.
Некоторые каналы служили продолжением высохших, наполовину обвалившихся канав, замеченных Бисезой раньше, — значит, то были те же самые древние инженерные сооружения, разрушенные веками. Но это грубое нагромождение эпох явно создавало практические проблемы: на участках из более поздних времен высохшие канавы отгораживали каналы от рек, питавших их водой. У некоторых крестьян каналы пересыхали.
Абдыкадыр сказал:
— Давайте подадим пример.
Он решительно шагнул вперед и пересек невидимую и неощутимую линию между двумя участками поверхности планеты.
Вскоре линию перешли и воины‑македоняне, и войско продолжило путь.
Плодородность здешних земель не оставляла сомнений. Большая часть полей была засеяна пшеницей — высокой, с пышными колосьями. Бисеза, дочь фермера, такого сорта пшеницы не знала. А еще здесь росли просо и ячмень, кое‑где возвышались финиковые пальмы. Сесил де Морган сообщил, что когда‑то вавилоняне слагали песни об этих пальмах, и в этих песнях было перечислено триста шестьдесят разных блюд и вещей, которые можно сделать из них, — по одному способу применения на каждый день вавилонского года.
То ли крестьяне попрятались, то ли нет — но ни одного человека нигде не было видно, а войско Александра зависело от того, что выращивалось на этих полях.
«Здесь они будут вести себя более дипломатично», — подумала Бисеза.
У царя хватало людской силы, чтобы взять то, что ему было нужно, но местные жители знали свою землю, а столь огромному голодному войску нельзя было себе позволить такую роскошь, как хотя бы один несобранный урожай. Возможно, первым делом стоило все обставить так, чтобы воины Александра и люди, сведущие в инженерных работах, взялись за восстановление оросительной системы...
Абдыкадыр сказал:
— Знаешь, невозможно поверить, что это — Ирак, что мы всего примерно в сотне километров к юго‑востоку от Багдада. Сельскохозяйственное процветание этих краев на протяжении тысячелетий питало империи.
— Но куда же все подевались? — спросила Бисеза. Абдыкадыр ответил ей вопросом на вопрос:
— Разве стоит винить этих крестьян за то, что они попрятались? Их богатые обрабатываемые земли рассечены пополам и заменены полупустыней. Каналы действуют плохо. Едкий дождь истребляет посевы. Послушай... а что это там за громадина на горизонте? А? Вон там... — Он остановился и показал вперед.
На западе, на линии горизонта Бисеза рассмотрела постройки, издалека казавшиеся серыми и затянутыми пеленой тумана, — разновысокую стену и что‑то вроде ступенчатой пирамиды.
— Вавилон, — прошептал Абдыкадыр. Джош добавил:
— А это — Вавилонская башня.
— Матерь Божья! — вырвалось у Кейси.

Основная часть войска и обоз догнали авангард и встали большим лагерем на илистой равнине недалеко от берега Евфрата.
Александр решил выждать сутки и только потом войти в город. Хотел посмотреть, не выйдет ли к нему городская знать, дабы поприветствовать его. Никто не вышел. Александр отправил разведчиков, чтобы те осмотрели городские стены и прилегающую к ним местность. Разведчики вернулись целы и невредимы, но вид у них, как показалось Бисезе, был напуганный.
Невзирая на все хронологические сдвиги, царь решил въехать в город со всем подобающим ему великолепием. И вот рано утром, накинув расшитую золотом мантию и украсив голову золотой диадемой, он сел на коня и отправился к городской стене. Рядом с ним шагал Гефестион, их окружала фаланга щитоносцев — прямоугольник, выстроенный из устрашающих мышц и железа. Глядя на царя, невозможно было сказать, что ему больно ехать верхом. Бисеза в который раз поразилась силе духа этого человека.
Евмен и другие приближенные шли свободной группой позади царя. В эту группу входили капитан Гроув и его старшие офицеры, несколько британских солдат, Бисеза и экипаж «Пташки». Бисеза вдруг почувствовала себя немного неловко посреди этой величественной процессии, потому что она, ее современники и британцы были на голову выше любого из македонян, невзирая на всю роскошь их торжественных одеяний.
Городские стены сами по себе производили большое впечатление — сложенные из обожженного кирпича и отесанных камней, они трижды опоясывали город по периметру, растянувшись километров на двадцать. Наружную стену вдобавок окружал ров. Но не было никаких признаков жизни — ни дыма от очагов, ни воинов, бдительно глядящих вдаль с крепостных башен... а огромные ворота были открыты нараспашку.
Евмен пробормотал:
— В прошлый раз город был иным — когда сюда впервые вошел Александр. Нам навстречу выехал сатрап. Дорога была усыпана цветами, по ней шли воины и везли в клетках ручных львов и леопардов, а жрецы и прорицатели танцевали под звуки арф. Это было восхитительно! Это было подобающе! А это... 
«А это, — подумала Бисеза, — жутко».
Александр вел себя так, словно ничего необычного не происходило. Безо всякой растерянности он провел своего коня по деревянному мосту, переброшенному через ров, и приблизился к самым большим воротам. Две огромные квадратные башни соединяла между собой арка.
Процессия последовала за Александром. Для того чтобы войти в створ ворот, нужно было сначала взойти на помост, поднятый примерно метров на пятнадцать над землей. Проходя под аркой, Бисеза подняла голову. Ворота возвышались над ней метров на двадцать. Каждый квадратный сантиметр стен покрывали глазурованные изразцы ярко‑синего цвета с изображениями танцующих драконов и львов.
Редди шагал, запрокинув голову и раскрыв рот. Еще не совсем оправившись после болезни, он немного пошатывался, и Джош, верный товарищ, поддерживал его.
— Неужели это — ворота Иштар? Кто бы мог подумать? Господи, кто бы мог подумать?
В плане Вавилон представлял собой не совсем правильный прямоугольник и стоял на обоих берегах Евфрата. Войско Александра вошло в город с севера, от восточного берега реки. Преодолев ворота, процессия оказалась на широкой улице, ведущей к югу вдоль высоких роскошных зданий — видимо, это были храмы и дворцы. Бисеза видела статуи, фонтаны. Поверхность всех стен покрывали изразцы и резьба по камню с орнаментами и изображениями львов. Украшения зданий были так многочисленны и разнообразны, что просто разбегались глаза.
Выглядывавший из нагрудного кармана телефон попытался оказать посильную помощь:
— Комплекс, который ты видишь справа, по всей вероятности, — дворец Навуходоносора. Это величайший из правителей Вавилона, который...
— Телефон, заткнись.
Кейси, опираясь на палку и прихрамывая, шел рядом с Бисезой.
— Если это Вавилон, то где же знаменитые висячие сады?
— В Ниневии*, — сухо буркнул телефон.
— Людей совсем нет, — растерянно проговорил Джош. — Есть следы разрушений — копоть на стенах от пожарищ, какие‑то дома явно грабили. Может быть, тут даже случилось землетрясение. Но чтобы совсем не осталось людей... Просто мороз по коже.
— Вот‑вот, — кивнул Кейси. — Все огни, как говорится, горят, а дома никого.
— А вы заметили, — негромко сказал Абдыкадыр, — что македонянам тоже не по себе? А ведь они тут побывали сравнительно недавно...
Так оно и было. Даже невозмутимый Евмен поглядывал на громады вавилонских дворцов и храмов с опаской.
— Так что очень может быть, что этот Вавилон — и не из их времени тоже, — заключила Бисеза.
Процессия начала растекаться по городу. Александр и Гефестион с большей частью гвардии развернулись и отправились к царскому дворцу, стоявшему ближе к воротам. Другим частям войска было приказано разойтись по городу и искать местных жителей. Послышались голоса командиров, эхом отражавшиеся от изразцовых стен городских храмов. Де Морган сообщил спутникам, что они предупреждали воинов о том, что будет с теми, кто станет заниматься мародерством.
— А я вообразить даже не могу, чтобы кто‑то хоть к чему‑то осмелился прикоснуться в этом жутком городе!
Бисеза и ее товарищи последовали дальше по церемониальной дороге в сопровождении Евмена и горстки его советников и телохранителей. Они миновали несколько огороженных стенами площадей и наконец оказались перед постройкой вроде пирамиды, которую Бисеза заметила издалека. На самом деле это был зиккурат, ступенчатая башня. Семью террасами она вздымалась ввысь от основания, сторона которого равнялась метрам ста, не меньше*. Бисезе, хорошо знавшей, как выглядят египетские пирамиды, показалось, что такое сооружение могло бы возвышаться над каким‑нибудь затерянным городом племени майя. К югу от зиккурата стоял храм, который, судя по сообщению телефона, назывался Эзагила, или храм Мардука — главного бога вавилонян.
Телефон добавил:
— Вавилоняне называли этот зиккурат «Этеменан‑ки», что переводится как «Дом — основа Неба и Земли». Навуходоносор привел сюда иудеев, взятых в рабство.
В Библии говорится о том, что за это унижение иудеи потом долго мстили вавилонянам... Джош порывисто сжал руку Бисезы.
— Пойдем. Я хочу взобраться на эту громадину.
— Зачем?
— Как — зачем? Это же Вавилонская башня! Посмотри, с южной стороны есть лестница. — Он был прав. Ступени этой лестницы были шириной не меньше десяти шагов. — Догоняй! — И он сорвался с места и побежал.
В общем, Бисеза была крепче Джоша физически. Тренированная по‑военному, происходящая из времени, где все гораздо лучше обстояло с питанием и здравоохранением. Но Джош был моложе ее, и его закалили многократные пешие походы. Бисеза догнала его, и потом у них было честное соревнование. Какое‑то время они бежали вверх, взявшись за руки, но, одолев около сотни ступеней, решили передохнуть и, тяжело дыша, сели на камни.
С этой высоты Евфрат выглядел широкой серебристой лентой и сверкал даже несмотря на то, что небо затягивали пепельно‑серые тучи. Река протекала через центр города. Западную часть Вавилона Бисеза видела не слишком четко, но на восточной стороне очень близко друг от друга стояли высоченные постройки — храмы, дворцы и, наверное, здания, где размещались городские власти. Город был спланирован удивительно четко. Все главные улицы идеально ровные, все они сходились под прямыми углами, все начинались и заканчивались у каких‑либо из многочисленных ворот в городских стенах. Дворцы соревновались между собой в яркости цветов, не нашлось бы ни одной стены, не покрытой изразцами с изображением пляшущих драконов и других фантастических зверей.
Бисеза спросила:
— В каком же мы времени?
Телефон с готовностью ответил:
— Если это эпоха Навуходоносора — значит, это примерно шестой век до нашей эры. Персы захватили Вавилон за два столетия до рождения Александра Македонского и опустошили страну. Когда сюда прибыл Александр, Вавилон все еще был процветающим городом, но его лучшие дни уже остались далеко позади. Но мы, однако, лицезреем его в состоянии, близком к этим самым лучшим дням.
Джош пристально смотрел на Бисезу.
— У тебя такой печальный вид, — заметил он.
— Я просто задумалась.
— О Майре...
— Как бы мне хотелось, чтобы она оказалась здесь — чтобы я могла все это ей показать.
— Может быть, в один прекрасный день ты сможешь ей об этом рассказать.
— Да, пожалуй.
Редди, Абдыкадыр, Евмен и де Морган тоже поднимались вверх по зиккурату, но помедленнее. Редди дышал тяжело, с присвистом, но все же не останавливался. Когда он уселся рядом с Джошем, тот похлопал его по спине. Евмен садиться не стал. Он даже не запыхался совсем. Секретарь Александра стоял и смотрел на Вавилон.
Абдыкадыр попросил у Бисезы очки ночного видения и обозрел с их помощью окрестности.
— Взгляни‑ка на западный берег реки, — сказал он чуть погодя.
Линия стен пересекала реку, заключая город в периметр прямоугольника. Но на дальнем берегу реки Бисеза хотя и различала улицы, не видела никаких цветов, кроме оранжево‑коричневой краски саманных кирпичей, а стены там осыпались и превратились в гребешки из щебня. Ворота и сторожевые башни лежали в руинах.
Джош проговорил:
— Выглядит так, будто полгорода растаяло, расплавилось.
— Или выжжено атомной бомбой, — мрачно пробормотал Абдыкадыр.
Евмен наконец обрел дар речи.
— Тут все было не так, — перевел его слова де Морган. — Не так, как сейчас...
По словам секретаря получалось, что восточная часть города была средоточием церемониальных построек и дворцов, в то время как в западной части Вавилона стояли жилые дома, лавки ремесленников и рынки. Евмен видел город таким всего несколько лет назад, и тогда Вавилон искрился жизнью и процветал. Теперь же всего этого не стало.
— Вот вам еще одна накладка, — невесело выговорил Абдыкадыр. — Сердце юного Вавилона пересажено на труп состарившегося.
Евмен сказал:
— Я полагал, что уже успел примириться со странностями капризов времени, поразивших всех нас. Но видеть это... Чтобы лик великого города истерся в песок, чтобы тысячелетнее могущество исчезло в один миг...
— Да, — подхватил Редди. — Жуткая жестокость времени.
— Более чем жестокость, — отозвался Евмен. — Наглость.
Бисеза была защищена от эмоций царского секретаря переводом с древнегреческого и тем, как изменились мимика и жесты за две тысячи лет. И все же она вновь почувствовала закипающую холодную ярость.
Снизу послышались окрики. Командир‑македонянин звал Евмена. Отряд разведчиков кого‑то разыскал, какого‑то человека, прятавшегося в храме Мардука.

30
ВРАТА БОГОВ

Человека, взятого в плен македонянами, привели к Евмену. Его волокли, держа под мышки, двое здоровяков‑пехотинцев. Пленник явно был сильно напуган. Вытаращенные от страха глаза сверкали на чумазом лице. На нем были красивые одежды из дорогой, синей с золотом парчи. Но одежда изорвалась и запачкалась и висела на мужчине, как на вешалке. Похоже, он не ел несколько дней. Видимо, когда‑то его лицо и макушка были чисто выбриты, а сейчас у него отросла черная щетина. Когда его подвели поближе, Бисеза отшатнулась — так от него разило мочой.
Пленнику ткнули в спину острием копья, и он затараторил. Но его древнего наречия никто из британцев и современников Бисезы не понимал. Командир отряда македонян, нашедших его, сообразил разыскать воина‑перса. Тот понимал этот язык, так что слова вавилонянина сначала переводились на древнегреческий для Евмена, а потом де Морган переводил его слова на английский.
Неуверенно морща лоб, снабженец произносил с большими паузами:
— Он говорит, что он жрец богини... имя я не разобрал. Все остальные ушли из храмовых построек, а он остался. Был чересчур напуган, даже идти не смог. Он пробыл тут шесть дней и ночей... у него не было никакой еды... и воды тоже не было, кроме той, которую он пил понемногу из священного источника богини...
Евмен нетерпеливо прищелкнул пальцами.
— Дайте ему еды и воды. И пусть расскажет нам обо всем, что тут случилось.
Мало‑помалу, обрывками, жадно заглатывая еду, жрец поведал свою историю. Начиналась она, что вполне естественно, с Разрыва.
Как‑то ночью жрецы и прочие служители храма были разбужены страшными криками. Некоторые выбежали наружу. Было темно — но звезды были не на своих местах. Вопли издавал храмовый астроном, который издавна вел наблюдения за «планетами», за перемещающимися по небу звездами. Он занимался этим каждую ночь. По его словам, одна из планет неожиданно исчезла, а созвездия словно бы «скакнули» по небу. Ужас и отчаяние астронома подняли на ноги всех обитателей храма, а потом — и всех горожан.
— Ясное дело, — пробормотал Абдыкадыр. — Вавилоняне старательно регистрировали изменения звездного неба на протяжении нескольких тысячелетий. Их философия и религия были основаны на великих небесных циклах. Может быть, менее развитые в этом отношении люди и не так бы напугались...
Но шок астронома, который по достоинству оценить могла только религиозная верхушка, стал всего лишь прологом к драме, разыгравшейся потом. Солнце встало с большим отставанием, часов на шесть позже. А к тому времени, когда оно наконец встало, над городом пронесся странный жаркий ветер и полил дождь — горячий и соленый, такого здесь никто не помнил.
Люди, многие из них — в ночных одеяниях, опрометью побежали к храмам. Некоторые вбегали внутрь и требовали, чтобы им показали, что боги их не покинули на заре этого самого страшного и непонятного дня в истории Вавилона. Другие забирались на зиккурат, чтобы посмотреть, не стряслось ли еще чего ночью. Царя в городе не было — Бисеза только не поняла, шла речь о Навуходоносоре или о ком‑то из его преемников — и некому было отдавать приказы.
А потом стали поступать первые страшные вести из разрушенных западных кварталов. А там жила большая часть городского населения. Жрецы, чиновники, придворные и прочие представители городской знати, обитавшие на восточном берегу, напугались не на шутку.
Последние остатки какого бы то ни было порядка быстро испарились. Толпа начала штурмовать храм Мардука. Те, кому это удалось, пробились к внутренним покоям и к святилищу, а когда они увидели, что стало с Мардуком, повелителем всех вавилонских богов...
Жрец не смог договорить.
После этого жуткого удара по городу пронеслись слухи о том, что скоро и восточная часть города, как и западная, превратится в развалины. Люди распахнули ворота и с криками выбежали из города на равнину. Даже самые высокопоставленные вельможи, верховные военачальники и жрецы сбежали, и остался только один этот несчастный, спрятавшийся в покинутом всеми храме.
Продолжая жадно поглощать еду, жрец описывал последующие ночи, когда он слышал, как грабили и жгли дома, слышал пьяный хохот и крики. Но стоило ему отважиться выглянуть из дверей храма при свете дня, он не видел ни души. Было совершенно ясно, что большая часть населения города убежала в пустыню, раскинувшуюся за возделанными полями и огородами, чтобы умереть там от голода и жажды.
Евмен приказал своим подчиненным вымыть жреца и отвести его к царю. Затем он сказал:
— Этот жрец говорит, что древнее название города означает «Врата богов». Как это верно — ведь теперь эти врата раскрыты... Пойдемте.
Евмен размашисто зашагал в сторону от зиккурата. Остальные поспешили за ним. Редди выдохнул на ходу:
— Куда мы идем, как вы думаете? — Бисеза ответила:
— Разумеется, в храм Мардука.

Храм, еще одна постройка в виде ступенчатой пирамиды, представлял собой нечто среднее между кафедральным собором и официальным учреждением. Быстро шагая по коридорам и поднимаясь с этажа на этаж, Бисеза миновала множество самых разных помещений с различным декором и убранством. В некоторых из этих помещений располагались алтари, в других стояли статуи, третьи были украшены фризами, где‑то можно было увидеть странные вещи вроде жезлов, ножей с резными ручками, париков, музыкальные инструменты, похожие на лютни и волынки, и даже маленькие повозки и колесницы. В некоторых из внутренних покоев не было окон, их освещали масляные лампы, дымившие в нишах вдоль стен. Сильно пахло благовониями. Де Морган определил, что это ладан. Кое‑где были заметны повреждения: тут сорвана с тяжелых деревянных петель дверь, там разбита посуда, содран со стены ковер.
Редди сказал:
— Тут почитают не одного бога, это совершенно очевидно. Это просто религиозная библиотека. Вопиющее многобожие!
Де Морган восторженно пробормотал:
— Столько золота, что и богов не различить... Вы только посмотрите, сколько же тут золота — оно буквально повсюду!
Бисеза проговорила:
— Однажды я посетила Ватикан. Там было примерно так же — богатство, роскошь... Ими дышало все вокруг. Столько этого всюду понапихано, что деталей почти не различаешь.
— Точно, — согласился Редди. — И по тем же самым причинам: из‑за того, каким особенным образом религия завладевает разумом человека — и еще из‑за того, сколько богатств скопилось в древней империи.
Однако кое‑где можно было заметить следы грабежа. Взломанные двери, опустевшие оправы от драгоценных камней. И все же было видно, что грабили как‑то несерьезно.
Святилище Мардука находилось на самом верху пирамиды. Но оно было разрушено, и все пришедшие в ужасе остановились на пороге.
Позднее Бисеза узнала о том, что статуя Мардука, стоявшая здесь, была изготовлена из чистого золота и весила двадцать тонн. Статуи не было на месте и в тот раз, когда в храме побывал Евмен: за несколько столетий до прибытия в Вавилон Александра Македонского завоеватель Ксеркс* подверг разграблению эти здания и увез с собой огромную золотую статую. А сейчас статуя находилась здесь, но она была уничтожена, превращена в лужу расплавленного и застывшего металла на полу. Стены были ободраны до кирпичей, обуглены сильнейшим жаром. Бисеза рассмотрела испепеленные остатки не то гобелена, не то ковра. Остался целым только постамент статуи. От жара он оплавился, и на нем сохранились лишь исковерканные ступни двух могучих ног.
А в воздухе, в самой середине спаленного дотла святилища, таинственный, ничем не поддерживаемый, совершенный, висел серебристый шар — Око. Шар был огромный, намного больше тех, которые все они видели раньше, — наверное, метра три в поперечнике.
Джош присвистнул.
— Абди, чтобы этот шарик облить, тебе понадобится очень‑очень большое ведерко.
Бисеза шагнула к Оку. В тусклом свете масляных ламп она увидела, как увеличивается ее искаженное отражение. Казалось, другая Бисеза, заключенная в Оке, словно рыба в аквариуме, плывет к стеклу, чтобы посмотреть на нее. Она не почувствовала жара или каких‑то еще признаков страшной энергии, совершившей жуткие разрушения в святилище. Она подняла руку и поднесла ее совсем близко к Оку, и ей показалось, что рука ощущает невидимую, но неподатливую преграду. Чем сильнее Бисеза давила, тем сильнее преграда отталкивала ее ладонь. Кроме того, она ощутила, что ее словно бы притягивает в сторону.
Джош и Абдыкадыр наблюдали за ней с некоторой тревогой. Джош подошел к ней.
— С тобой все хорошо, Бис?
— Ты ничего не чувствуешь?
— А что?
Она вгляделась в шар.
— Что тут кто‑то есть. — Абдыкадыр сказал:
— Если это и есть источник электромагнитных сигналов, которые мы улавливали...
— Теперь я их слышу, — проговорил телефон из кармана Бисезы.
— Не только это, — покачала головой Бисеза.
Она чувствовала что‑то еще. Кто‑то или что‑то осознавало их присутствие. Или хотя бы наблюдало за ними — так бывает, когда ты стоишь в храме, а тебе кажется, что он за тобой наблюдает. И из‑за этого у Бисезы перехватило дыхание. Но объяснить, откуда у нее такое ощущение, она не смогла бы. Она снова покачала головой, и таинственное ощущение отчасти рассеялось.
Глаза Евмена метали молнии.
— Теперь мы знаем, как был разрушен Вавилон, — грозно изрек он и, к изумлению Бисезы, поднял с пола золотой жезл. Размахнувшись им, как дубинкой, он ударил по равнодушной поверхности Ока. Жезл от удара согнулся, а на шаре не осталось ни царапины, ни вмятинки. — Что ж, может быть, этому дерзкому божеству Ока Александр, сын Зевса‑Амона, покажется более грозным соперником, нежели Мардук. — С этими словами Евмен повернулся к Бисезе и ее товарищам. — У нас много дел. Мне понадобится ваша помощь и знания.
Абдыкадыр отозвался:
— Нам стоит воспользоваться этим городом как базой...
— Это совершенно очевидно.
— Введем сюда все войско. Нужно подумать о снабжении водой, провизией. И еще нужно будет отрядить особые патрули для наблюдения за возникающими пожарами, выставить стражу, дозорных, начать отстраивать разрушенные дома...
Джош вздохнул:
— Если от жилых районов почти ничего не осталось, строить придется много и долго.
— Думаю, пока нам придется пожить в шатрах, — невесело произнес Абдыкадыр.
— Вышлем разведчиков, чтобы они составили карты окрестных земель, — продолжал Евмен. — Нужно будет выманить крестьян из глинобитных хижин — либо придется взять себе их поля и огороды и возделывать их. Я уже не понимаю, зима сейчас или лето, но здесь, в Вавилоне, урожай можно снимать круглый год. — Он зыркнул на бесстрастное Око. — Александр собирался сделать этот город столицей своей империи. Что ж, так оно и будет. Теперь Вавилон, пожалуй, станет столицей нового мира...
В святилище, прихрамывая, вошел Кейси. Вид у него был мрачный.
— Мы получили сообщение, — оповестил он всех. Бисеза вспомнила о времени. Именно в эти часы Кейси всегда ожидал радиосигнала от космонавтов.
— От Коли и Сейбл?
— Угу.
— Это замечательно!
— Представь себе, нет. У нас проблема.

31
СЕАНС СВЯЗИ

Когда собирались в долгий поход чуть ли не через весь континент, Николай уложил среди своих личных вещей и радиоаппаратуру, прихваченную с борта «Союза». Какое‑то десятое чувство подсказало ему, что Сейбл про радио лучше не рассказывать. Сама она давно перестала интересоваться радиопередатчиком, хотя когда‑то он был ее задумкой, и теперь Коля радовался тому, что Сейбл об этом не вспоминает. И как только войско Чингисхана встало лагерем в десяти километрах от Вавилона, Коля разыскал передатчик и настроил его.
Как ни странно, это сошло ему с рук. Телохранители, приставленные к свите Ие‑Лю, за всеми следили бдительно, но они, конечно, понятия не имели о том, что он такое делает со своими коробочками, проводками и антенной, похожей на паутину. На самом деле гораздо труднее — и намного важнее — было утаить то, чем он занялся, от Сейбл. По крайней мере, хотя бы на несколько часов.
Николай знал, что у него есть единственный шанс. Он мысленно молился о том, чтобы связь была надежная и чтобы Кейси слушал эфир. В общем, связь оказалась так себе (судя по всему, из‑за Разрыва сильно пострадала ионосфера планеты), сигналу мешали треск, щелчки и подвывание разрядов статического электричества, но Кейси таки слушал эфир, как всегда в это время — по уговору с Колей и Сейбл, когда те еще кружили в «Союзе» на орбите. Каким невероятным теперь казалось это утраченное прошлое! Николай не слишком удивился, узнав, что Кейси и все остальные люди из форта Джам‑руд тоже добрались до Вавилона. Эта цель выглядела вполне логично, и многие варианты Коля и Кейси обсуждали еще тогда, когда «Союз» продолжал свой затянувшийся орбитальный полет. А вот то, с кем Кейси проделал путь до Вавилона, потрясло Колю не на шутку. Потрясло, да, но и вселило надежды — потому что все‑таки, быть может, была в этом мире сила, способная противостоять Чингисхану.
Коле так хотелось продлить сеанс связи, послушать рассказы этого человека из двадцать первого столетия, своего современника. Ему казалось, что Кейси, которого он никогда лично не встречал, стал для него самым близким другом на свете.
Но на долгие задушевные разговоры времени не было. У Коли не оставалось выбора. И он стал говорить сам. Рассказал все, что знал, о Чингисхане, о его войске, о военной тактике монголов. Он рассказал о Сейбл, обо всем, что она успела сделать, — и о своих подозрениях на ее счет.
Он говорил и говорил, пока было можно. В итоге сеанс продлился около получаса. А потом появилась Сейбл в сопровождении двух монголов‑здоровяков, и те оттащили Колю от радиопередатчика и проворно разломали аппаратуру древками копий.

32
ВОЕННЫЙ СОВЕТ

Разведчики Александра принесли вести о том, что авангард монгольского войска — всего в нескольких днях пути верхом. К изумлению собственных советников, царь приказал предпринять попытку переговоров.
Рассказы людей из девятнадцатого и двадцать первого веков о страшных разрушениях, которые принесли миру монгольские завоевания, повергли Александра в ужас. Он сам был воином‑завоевателем, не раз запятнавшим себя кровопролитием, но кроме покорения новых земель у него всегда имелись другие амбиции. Несомненно, его намерения имели более утонченный характер в сравнении с алчностью Чингисхана, задумавшего покорить мир через пятнадцать столетий после Александра Македонского. Царь твердо решил дать отпор монголам. Но он собирался не разрушать этот новый мир, он хотел здесь что‑то создать, построить. И он сказал своим советникам:
— Мы, и наши соратники в красных одеждах из‑за океана, и эти конники из пустынь Азии — все мы уцелели после странных перемен в пространстве и времени, после свершившихся чудес, смысл которых вместить не в силах разум ни одного человека. Неужели нам больше нечем ответить на это, кроме как тем, что сойтись в битве и изрубить друг друга на куски? Неужели нам нечего друг у друга перенять, кроме того, как лучше ковать оружие и какую применять военную тактику?
Словом, Александр приказал выслать навстречу монголам отряд парламентеров с дарами и велел им попытаться вступить в переговоры с предводителями монголов. Посольство должно было отправиться в путь в сопровождении впечатляющей охраны числом в тысячу воинов под командованием Птолемея.
Птолемей был одним из ближайших соратников царя, македонянином и другом детства Александра. Спокойный, вдумчивый, он мало говорил, но много делал. Возможно, он был верно выбран для осуществления такой непростой миссии. Телефон Бисезы сообщил ей о том, что в иной реальности после смерти Александра, при разделе земель, Птолемей стал мудрым правителем одной из частей империи. А пока что Птолемей готовился к предстоящим переговорам — с грозным видом расхаживал из угла в угол по царскому дворцу. Бисеза посматривала на него и гадала, уж не связано ли каким‑то образом поручение Птолемею этого непростого и, весьма вероятно, смертельно опасного дела с бесконечными маневрами и интригами в ближайшем окружении Александра.
По предложению Абдыкадыра капитан Гроув подключил к посольскому отряду хорошо зарекомендовавшего себя капрала Бэтсона и нескольких британских солдат. Было также высказано пожелание отправить на переговоры и кого‑нибудь из группы Бисезы, поскольку наверняка в самом сердце ожидаемой атаки должна была оказаться Сейбл. Но Александр решил, что, поскольку рядом с ним находятся всего трое выходцев из двадцать первого века, рисковать жизнью даже одного из них — непростительное легкомыслие. И все же по предложению Евмена Бисеза набросала записку, которую Бэтсон при Удобном случае должен был передать Николаю, если, конечно, ему суждена была встреча с русским космонавтом.
Посольство вышло из ворот Вавилона и направилось на восток. Македонские военачальники — в ярко‑лиловых плащах поверх легких доспехов, капрал Бэтсон и другие британцы — в килтах и красных шерстяных мундирах. Пели трубы, били барабаны.
Александр как опытный воин, надеясь на мир, готовился к войне. В Вавилоне Бисезу, Абдыкадыра, Кейси, капитана Гроува с рядом его офицеров позвали на военный совет.

Как и ворота Иштар, дворец в Вавилоне стоял на холме высотой метров в пятнадцать над речной долиной, и потому царил над городом и его окрестностями.
Дворец поражал воображение даже при том, что, на взгляд Бисезы, женщины из двадцать первого века, эта постройка служила для откровенной демонстрации богатства, власти и угнетения. Продвигаясь к центру дворцового комплекса, Бисеза и ее спутники миновали террасные сады, устроенные на крышах. Деревья выглядели сравнительно неплохо, но трава немного пожелтела и цветы увяли. Со времени Разрыва за садами явно не ухаживали*. Но дворец был символом города и нового правления Александра, поэтому слуги старались изо всех сил и бегали туда‑сюда с ведрами воды и удобрениями. Как узнала Бисеза, это были не рабы, а кое‑кто из вавилонской знати. Эти люди в жалком виде вернулись в город из пустыни. За то, что после Разрыва они повели себя трусливо, теперь, по приказу Александра, их приравняли к слугам.
В самой середине дворцового комплекса располагался царский тронный зал — помещение пятьдесят шагов в длину. В центре зала стояла гигантская гипсовая модель города, стен и прилегающей к Вавилону местности. Имевшая метров пять в поперечнике, модель была ярко раскрашена и изобиловала множеством деталей — вплоть до фигурок людей на улицах и коз на полях. Блестели игрушечные каналы, наполненные настоящей водой.
Бисеза и ее товарищи сели на низкие диванчики у стола, и слуги принесли им напитки. Бисеза сказала:
— Это была моя идея. Я подумала, что объемную модель всем будет легче воспринять, чем карту. Но я и представить себе не могла, что они изготовят что‑то в таком грандиозном масштабе — и так быстро!
Капитан Гроув негромко проговорил:
— Вот чего можно добиться, когда под твоим началом такие неограниченные резервы мысли и физической силы.
Вошел Евмен со своими советниками. К превеликой радости Бисезы, Евмен не был большим любителем сложных изысканных ритуалов — для этого он был слишком умен. Но, будучи придворным Александра, он не мог избежать некоторой суеты вокруг своей персоны, и его советники, естественно, порхали вокруг него, когда он торжественно усаживался на диван, усыпанный подушками. Среди советников теперь находился и де Морган, взявший за обыкновение одеваться в роскошное персидское платье, как и все прочие при дворе Александра Македонского. Сегодня физиономия у бывшего снабженца была одутловатая и красная, под глазами залегли темные круги.
Кейси без стеснения обратился к нему:
— Де Морган, дружище, вид у вас просто‑таки дерьмовый, невзирая на это платьице для коктейлей, которое вы на себя напялили.
Де Морган проворчал в ответ:
— Перед оргиями, которые устраивает Александр со своими македонянами, меркнут пирушки и буйства британских томми в борделях Лахора. Мы перед ними — как школьники, честное слово. Царь, правда, большей частью в это время спит. Порой он целыми днями отсутствует на пирах, но к вечеру, когда все начинается сызнова, просыпается... — Де Морган взял кубок из рук слуги. — А это македонское вино — сущая козья моча. Но все‑таки — с паршивой овцы, как говорится...
И он, поежившись, сделал глубокий глоток.
Евмен призвал собравшихся к порядку.
Капитан Гроув стал высказывать предложения о том, как еще сильнее укрепить и без того надежные оборонительные сооружения Вавилона. Он сказал Евмену:
— Я знаю, что вы уже отрядили людей надстраивать стены и рыть ров. — Эти работы были особенно важны для западной части города, где стены рассыпались от сдвига во времени. На самом деле македоняне решили вообще отказаться от западной части и использовать в качестве естественной преграды Евфрат. Теперь они возводили укрепления на берегу реки. — Но, — продолжал Гроув, — я бы советовал построить оборонительные сооружения дальше от города, особенно с востока, откуда появятся монголы. У меня на уме огневые точки и окопы — это мы сможем соорудить быстро.
Многое из этих военных терминов требовало долгого перевода с разъяснениями через советников Евмена и мучавшегося жестоким похмельем де Моргана.
Евмен некоторое время терпеливо слушал.
— Я поручу это Диадесу, — сказал он в конце концов. Диадес был «главным инженером» Александра. — Но вы должны понимать, что царь не намерен только обороняться. Из всех своих побед на полях сражений Александр более всего гордится успешными осадамиких городов, как Милет и Тир, и еще десятком других. Эти эпические победы, несомненно, эхом прозвучат в веках.
Капитан Гроув кивнул.
— Так оно и будет. Насколько я понимаю, вы хотите дать нам понять, что Александру нестерпимо самому становиться жертвой осады. Он желает выйти на равнину и сразиться с монголами в открытом бою.
— Вот‑вот, — пробормотал Абдыкадыр. — А вот монголы, напротив, в плане осады не слишком сильны и всегда предпочитали встречаться со своими соперниками на открытой местности. Так что, если мы покинем город, мы, тем самым, как бы подыграем нашим врагам.
Евмен проворчал:
— Царь сказал свое слово. Гроув негромко отозвался:
— Если так, мы должны повиноваться.
— Но, — возразил Абдыкадыр, — Александра и Чингиса отделяет друг от друга более пятнадцати столетий — это намного больше того времени, которое отделяет Чин‑гиса от нас. Надо не упустить ни одного преимущества.
Евмен кивнул и повторил:
— Преимущества. Ты имеешь в виду ваши ружья и гранаты. 
Последние слова он отчетливо выговорил по‑английски.
Со времени встречи с войском Александра Великого британцы из девятнадцатого века и Бисеза с товарищами пытались утаить от македонян кое‑какие секреты. Кейси не выдержал, вскочил с диванчика и через стол рванулся к де Моргану.
— Сесил, ублюдок! Что еще ты им выболтал?
Де Морган отшатнулся, чтобы Кейси его не достал, вжался в спинку дивана. К ним поспешили двое телохранителей Евмена, крепко сжимавшие мечи с широченными лезвиями. Абдыкадыр и Гроув схватили Кейси под руки и усадили на диван. Бисеза вздохнула.
— Ладно тебе, Кейси. Чего еще можно было ожидать? Ты ведь уже знаешь, что собой представляет Сесил. Если бы он считал, что на этом можно разбогатеть, он бы твои яички Евмену на тарелочке поднес.
Абдыкадыр процедил сквозь зубы:
— Да Евмен небось сам все проведал. Эти македоняне — не дураки.
Евмен с интересом следил за их разговором. Наконец он изрек:
— Вы забываете о том, что у Сесила могло и не быть выбора, рассказывать мне о чем‑либо или нет. — Эти слова де Морган перевел, отводя глаза, и Бисеза догадалась, о каком выборе шла речь. — Кроме того, — продолжал Евмен, — все, что мне уже ведомо о вашем оружии, поможет нам сберечь время, не так ли?
Капитан Гроув склонился к столу.
— Но вы должны отдавать себе отчет в том, секретарь, что оружия у нас мало, хотя оно и обладает страшной силой. У нас очень небольшой запас гранат и патронов для ружей...
Больше всего имелось огнестрельного оружия девятнадцатого века — несколько сотен винтовок системы Мартини‑Генри, взятых из Джамруда. Такого количества стволов было крайне мало в бою против быстро скачущей на конях орды числом в десятки тысяч.
Евмен быстро уловил смысл сказанного Гроувом.
— Следовательно, этим оружием мы должны пользоваться избирательно.
— Вот именно, — пробурчал Кейси. — Ну ладно, если уж на то пошло, то я считаю, что современное оружие надо применить для отражения самой первой атаки монголов.
— Верно, — подхватил Абдыкадыр. — Гранаты напугают лошадей — а всадники ничего не знают об огнестрельном оружии.
Бисеза возразила:
— Не забывайте, с ними Сейбл. И мы понятия не имеем о том, какое оружие спущено на Землю вместе с ней в этом самом «Союзе». Уж наверное, как минимум, пара пистолетов там есть.
— Это ей мало что даст, — покачал головой Кейси.
— Правильно. Но если она перешла на сторону монголов, то она запросто могла рассказать им об огнестрельном оружии. Нам нужно строить наши планы исходя из того, что они могут знать о том, что мы собираемся предпринять.
— Вот дрянь, — выругался Кейси. — Я об этом совсем не подумал.
— Хорошо, — терпеливо выговорил капитан Гроув. — Кейси, что еще вы предлагаете?
— Предлагаю подготовиться к стрельбе в черте города, — ответил Кейси.
Он и его товарищи быстро ввели Евмена в курс дела, рассказали о том, как можно предусмотреть самые вероятные пути наступления противника и устроить на его дороге огневые засады, и так далее.
— Нужно научить кое‑кого из ваших ребят пользоваться «Калашниковыми», — сказал Кейси Гроуву. — Тут главное не тратить зря патроны — не открывать огонь до тех пор, пока ясно не увидишь цель... Если мы заманим монголов в город, тогда, возможно, нам удастся здорово увеличить их потери.
Евмен и тут быстро все понял.
— Но в ходе боя пострадает Вавилон, — заметил он. Кейси пожал плечами.
— Победа в этой битве дорогого стоит, а если мы проиграем, Вавилон так или иначе погибнет.
Евмен сказал:
— Возможно, эту тактику следует приберечь в качестве последнего козыря. Еще есть предложения?
Бисеза отозвалась:
— Безусловно, из будущего мы с собой принесли не только ружья, но и знания. Может быть, нам удастся предложить такое оружие, которое можно создать, пользуясь тем, что найдется здесь.
Кейси вздернул брови.
— Что у тебя на уме, Бис?
— Я видела катапульты и осадные башни, которые есть на вооружении у македонян. Быть может, мы могли бы их немного усовершенствовать. И еще: как насчет «греческого огня»? Разве он не был примитивной формой напалма? Кажется, для этого нужна сырая нефть и негашеная известь...
Некоторое время участники военного совета обсуждали подобные возможности, но вскоре Евмен прервал дискуссию.
— Я лишь смутно догадываюсь, о чем вы говорите, но боюсь, у нас не хватит времени претворить в жизнь эти замыслы.
— А у меня на уме есть кое‑что, что можно было бы сделать довольно быстро, — негромко проговорил Абды‑кадыр.
— Что? — спросила Бисеза.
— Стремена. — Сопровождая свой рассказ рисунками, он быстро изложил свою мысль. — Это вроде подножки для кавалеристов, их можно сделать из кожаных ремешков...
Как только Евмен понял, насколько эти приспособления, изготовить которые можно было легко и просто, способны повысить маневренность кавалерии, он очень заинтересовался.
— Но наши солдаты — приверженцы традиций. Они станут сопротивляться любым новшествам.
— А у монголов, — сказал Абдыкадыр, — стремена есть.
Очень многое еще предстояло сделать, а времени на это оставалось мало. Военный совет вскоре закончился.

Бисеза отвела Абдыкадыра и Кейси в сторону.
— Вы действительно думаете, что это сражение неизбежно?
— Да, — ворчливо отозвался Кейси. — Альтернативы боевым действиям — ненасильственные методы разрешения противоречий — зависят от желания всех заинтересованных сторон отказаться от войны и отступить. В Железном веке у этих парней не было преимущества нашего опыта кровопролитных боев на протяжении двух тысячелетий, не считая еще нескольких Хиросим и Лахоров. Только натворив все это, мы усекли, что порой просто необходимо отступать. А для них война — единственный способ разрешить конфликт.
Бисеза изучающе посмотрела на него.
— Удивительно глубокомысленно с твоей стороны, Кейси.
— Да ну тебя, — отмахнулся он, но тут же все перевел в шутку — крякнул и потер руки. — Но между прочим, смешно получается. Сами понимаете, в дерьмо мы тут вляпались по самые уши. Но стоит только подумать — Александр Македонский против Чингисхана! Представляю, какие деньжищи многие бы поставили на кон, чтобы только одним глазком взглянуть на это!
Бисеза понимала его. Она и сама была опытным военным. И несмотря на страх, несмотря на то, как ей хотелось, чтобы всего этого не было, чтобы она просто оказалась дома... все‑таки ощущала возбуждение.
Они вышли из тронного зала, продолжая переговариваться, рассуждать и строить планы.

33
НЕБЕСНЫЙ КНЯЗЬ

После того как Николай провел день и ночь в темноте, его отвели к Йе‑Лю. С руками, связанными за спиной веревкой из конского волоса, его швырнули лицом на землю.
У него не было желания терпеть пытки, и он сразу начал говорить. Он рассказал Йе‑Лю обо всем, что сделал, обо всем, что помнил. Выслушав его, Йе‑Лю вышел из юрты.
Над Колей склонилась Сейбл, ее лицо было совсем близко.
— Не надо было тебе этого делать, Никки. Монголы знают, какой силой обладают переданные врагам сведения. Хуже преступления ты не мог совершить, даже если бы поднял руку на самого Чингисхана.
Он прошептал:
— Можно мне немножко воды?
Он не пил ни глотка с тех пор, как его застали во время сеанса связи.
Она словно не услышала его просьбу.
— Ты знаешь, что приговор может быть единственный. Я пыталась их отговорить. Я им говорила, что ты князь, Небесный Князь. Они смилуются над тобой. Они не проливают кровь царственных особ...
Коля сумел собрать во рту немного слюны и плюнул в лицо Сейбл. Последнее, что он запомнил, — это то, как она расхохоталась.

Его вывели из юрты со связанными руками. Четверо здоровенных воинов подхватили его за ноги и под мышки. Затем из юрты вышел командир. В руках, на которых были надеты толстые рукавицы, он держал глиняную пиалу. Оказалось, что в пиале — расплавленное серебро. Расплав вылили сначала на один глаз Коли, потом на другой, потом в левое ухо, потом в правое.
Потом он только чувствовал, что его подняли, понесли швырнули в яму, на дне которой лежала мягкая, только что раскопанная земля. Он не слышал ни стука молотков, которыми заколачивали гвозди в наваленные поверх него доски, ни собственных криков.

34
«ЛЮДИ ПОВСЮДУ, ВО ВСЕ ВРЕМЕНА»

Александр учинил в своем войске строжайшую муштру. В основном учения включали традиционные македонские методы, то есть — многочасовые марши, бег с тяжестями и рукопашные поединки.
Но были и попытки ввести британцев в македонское войско. Однако вскоре стало совершенно ясно, что ни один из британских конников, соваров, не годится для того, чтобы служить в рядах кавалерии Александра. Но томми и сипаев взяли в элитное подразделение пехоты. С учетом языковых барьеров и различий в культуре прямое командование становилось почти невозможным, однако томми быстро выучились понимать главные сигналы, подаваемые с помощью труб.
Абдыкадыр в спешном порядке занялся изготовлением стремян для кавалеристов, но, как и предсказывал Евмен, первые попытки заставить македонян ездить с пробными образцами стремян оказались просто карикатурными. Соратники, элитное подразделение войска, набирались из детей македонской знати; Александр и сам носил подобие их военной формы. И когда им впервые предложили стремена, горделивые соратники просто‑напросто срезали мечами нелепые, на их взгляд, приспособления из кожаных ремешков.
Пришлось одному храбрецу совару забраться на низкорослую македонскую лошадку и показать (пусть и не блестяще, но достаточно убедительно), как с помощью стремян можно управлять даже незнакомой лошадью. После этого и вследствие настоятельных указаний царя освоение стремян началось всерьез.
Правда, и без стремян выучка македонских конников была поразительной. Всадник держался на коне, вцепившись в гриву, и управлял им, сдавливая бока коленями. Но при этом они были способны перестраиваться и разворачиваться с такой скоростью и плавностью, что это превратило их в главное орудие вооруженных сил Александра. Теперь же, при наличии стремян, маневренность кавалерии быстро нарастала. Любой получил возможность удержаться на коне при ударе по корпусу и мог легко орудовать тяжелым копьем.
— Они просто потрясающие! — воскликнул Абдыкадыр, наблюдая за тем, как выстроившиеся клиньями сотни всадников разворачиваются и несутся все как один по полям около Вавилона. — Я даже немного жалею, что познакомил их со стременами — еще пара поколений, и это искусство выездки будет забыто.
— Но лошади нам все равно будут нужны, — ворчливо заметил Кейси. — Тут есть о чем задуматься... Лошади были главным «мотором» войны еще двадцать три века — Господи, да вплоть до Первой мировой!
— Может быть, здесь все будет иначе, — задумчиво произнесла Бисеза.
— Не исключено. Мы уже не та горстка полубезумных сварливых и заносчивых приматов, которыми были до Разрыва. И тот факт, что через пять минут после того, как мы сюда угодили, нам предстоит битва с монголами, это так — досадная мелочь.
Кейси расхохотался и ушел.
Гроув организовал для македонян краткосрочное знакомство с огнестрельным оружием. Собравшись подразделениями в тысячу человек и больше, македоняне наблюдали за тем, как Гроув или Кейси жертвовали чем‑то из небольшого резерва боеприпасов — бросали гранату или делали несколько выстрелов из «мартини» или «Калашникова» по привязанному к столбику козлу. Бисеза сумела убедить всех в том, что эти учения крайне важны.
«Уж лучше, — говорила она, — пусть они сейчас в штаны наложат со страху, чем тогда, когда нужно будет держать линию обороны под натиском монголов».
Кто знал — вдруг у Сейбл тоже были припасены какие‑нибудь сюрпризы в этом же духе. Македоняне без особого труда усвоили основные принципы действия огнестрельного оружия — ведь они убивали людей и животных на расстоянии, пуская по ним стрелы. Но когда они в первый раз увидели, как взрывается относительно безвредная граната‑«хлопушка», они развопились и бросились врассыпную, не обращая внимания на окрики командиров. Не будь это так тревожно, можно было бы посмеяться.
Гроув поддержал Абдыкадыра в том, чтобы Бисеза не принимала непосредственного участия в стрельбе. Женщина в таком бою была особенно уязвима. Гроув употребил красочное выражение:
— Вас может ожидать судьба пострашнее смерти.
Поэтому Бисеза занялась осуществлением другого проекта: она приступила к сооружению полевого госпиталя.
Она попросила, чтобы для этого ей выделили небольшой вавилонский жилой дом. Филипп, личный лекарь Александра Македонского, и британский военный хирург в чине капитана были приставлены к ней в качестве помощников. Медикаментов и перевязочных материалов жутко не хватало, но их отсутствие Бисеза пыталась восполнить с помощью современных «ноу‑хау». Она поэкспериментировала с вином в качестве антисептика. Она организовала несколько пунктов сбора раненых на поле боя и обучила длинноногих гонцов‑разведчиков из войска македонян тому, как работать в парах и пользоваться носилками. Она попыталась изготовить травматологические пакеты — очень простые наборы шин, лубков и перевязочного материала, необходимые при самых вероятных травмах. Это новшество было использовано британскими военными медиками на Фолклендах: медик производил быструю оценку степени ранения и брал из своего запаса нужный перевязочный пакет.
Сложнее всего было вбить в головы македонян и британцев из девятнадцатого века важность личной гигиены. Ни те ни другие не понимали, что нужно хотя бы смывать с рук кровь, переходя от одного пациента к другому. Македоняне изумленно таращили глаза, когда Бисеза начинала рассказывать им о невидимых существах, которые подобно крошечным божествам или злым духам набрасывались на раненую плоть или обнаженные внутренние органы. Британцы насчет бактерий и вирусов демонстрировали примерно такое же невежество. В конце концов Бисезе пришлось навязать свою волю помощникам с помощью тех командиров, под началом которых они служили.
Она старалась обеспечить свой персонал максимально возможным объемом практики. Пришлось принести в жертву еще несколько коз, которых либо зарубали македонскими кривыми мечами, либо приканчивали выстрелом в живот или область таза. Объяснить словами — одно дело, но совсем другое — потрогать руками настоящую кровь и сломанные кости. Македоняне не были трусами. Эти люди, служившие в войске Александра Великого и оставшиеся в живых, повидали на своем веку немало страшных ранений — но мысль о том, что подобные ранения можно лечить, была для них в новинку.
Эффективность таких простых процедур, как наложение жгута, приводила их в трепет и восторг, и они, воодушевленные успехом, старались работать лучше и постепенно осваивали все новые и новые методы.
«Опять я меняю течение истории, — мысленно сокрушалась Бисеза. — Если они останутся в живых — что под большим вопросом, — какой прогресс с опережением на две тысячи лет может произойти в медицине из‑за этого поспешного, организованного на скорую руку инструктажа по полевой хирургии?»
Вполне возможно, могла развиться целая новая отрасль знаний, для двадцать первого века по значительности эквивалентная механике Ньютона, а здесь изложенная на языке македонских верований.
Редди Киплинг то и дело высказывал свое желание, как он это называл, «завербоваться».
— Я нахожусь в точке слияния истории, здесь сойдутся в битве два величайших полководца всех времен и народов, и трофеем для них служит судьба нового мира. Моя кровь вскипает при этой мысли, Бисеза! — Он утверждал, что прошел военную подготовку в первом полку стрелков‑добровольцев в Пенджабе. Этот полк был создан в рамках англо‑индийской компании по отражению угрозы, исходившей от мятежной северо‑западной границы. — Правда, обучение мое длилось недолго, — признался он, — меня выгнали после того, как я высмеял меткость стрельбы моих товарищей в маленьком стихотворении. Там говорилось о том, как меня, несчастного, щедро приперчат картечью, когда я пожелаю пройтись по соседней улице...
Британцам стоило только взглянуть на этого широкоскулого, пухлого и несколько заносчивого молодого человека, еще бледного после перенесенной дизентерии, и они не могли удержаться от смеха. Македонян Редди просто забавлял, но и они не желали принимать его в свои ряды.
Получив отставку и отчасти поддавшись уговорам Бисезы, Редди напросился ей в помощники.
— Знаешь, была у меня когда‑то мечта стать врачом, — сообщил он.
Мечта, может быть, у него такая и вправду была, но он оказался на редкость чувствительным субъектом и падал в обморок при виде свежей козьей крови.
Однако, решив сыграть свою роль в этом великом сражении, Редди старался справиться со своей слабостью. Постепенно он освоился с атмосферой госпиталя, привык к запаху крови, к блеянию раненых или напуганных животных. Со временем он научился бинтовать простреленную и разрубленную мечом козью ногу. Заканчивал работу, а уж потом валился в обморок.
А затем настал час великого триумфа Редди — в тот день, когда одного томми доставили с учений с серьезной резаной раной кисти руки. Редди сумел очистить рану и перебинтовать, не обращаясь за советом к Бисезе.
— Правда, потом меня все‑таки вывернуло наизнанку, — весело признался он.
Бисеза положила руки ему на плечи и, стараясь не обращать внимания на немного заметный запах рвоты, сказала:
— Редди, отвага на поле боя — это одно дело, но не меньшая отвага требуется и для того, чтобы побороться с теми демонами, что живут внутри нас, а ты их победил.
— Постараюсь заставить себя тебе поверить, — промямлил Редди, и сквозь бледность на его щеках проступил румянец смущения.
Хотя Редди научился переносить вид крови, страданий и смерти, все равно эти картины его слишком сильно трогали — даже гибель несчастных коз. За обедом он сказал:
— Что же такое жизнь, если она так драгоценна, но при этом ее так легко погубить? Возможно, этот бедный козленок, которого мы сегодня выстрелами разнесли в клочья, считал себя центром Вселенной. А теперь он уничтожен, он иссушен, как капелька росы палящим солнцем. Зачем Бог дарует нам такую драгоценную жизнь, чтобы потом грубая жестокость смерти могла так легко отнять ее?
— Но, — встрял де Морган, — теперь этот вопрос можно задать не только Господу Богу. Мы более не можем считать себя венцами творения, стоящими только ниже самого Господа, потому что в нашем мире появились эти существа, присутствие которых Бисеза ощущает внутри Очей. Вероятно, они стоят на ступень ниже Бога, но при этом все же выше нас, как мы выше тех козлят, которых убиваем. Почему же Господь будет слушать наши молитвы, если они стоят ближе нас к Нему?
Редди устремил на снабженца взгляд, полный отвращения.
— Как это похоже на тебя, де Морган — только бы хоть чем‑то унизить ближних своих.
Де Морган только рассмеялся. Джош сказал:
— А может быть, за Разрывом не стоит никакое божество. — В его голосе звучала неподдельная тревога. — Знаете, все это... все, что происходило после Разрыва, так похоже на страшный сон, на лихорадочный бред. Бисеза, ты мне рассказывала о массовых вымираниях животных в далеком прошлом. Ты говорила, что в мое время причины этих явлений были поняты, но мало кто эти объяснения воспринял. И еще ты говорила, что при изучении всех ископаемых ученые ни разу не обнаружили никаких следов разума — эти следы появились с человеком и его непосредственными предшественниками. Следовательно, если мы все погибнем, это будет первый за всю историю случай массового вымирания разумных существ. — Он вытянул руку, расставил пальцы и устремил на них пристальный взгляд. — Абдыкадыр говорит, что в двадцать первом веке ученые пришли к выводу о том, что разум как‑то связан со строением Вселенной — он каким‑то образом придает всему реальность.
— Коллапс квантовых функций — да. Возможно.
— Если это так и если нашу разновидность разума того и гляди истребят, так может быть, все это и есть последствия данного истребления. Говорят, когда стоишь перед лицом смерти, перед тобой быстро‑быстро прокручивается прожитая жизнь. Возможно, мы как раса переживаем последний психологический шок перед тем, как погрузиться во тьму, — осколки нашей кровавой истории всплыли на поверхность в последние мгновения... и может быть, летя в бездну, мы сокрушаем устройство пространства и времени...
Он заговорил быстро, очень взволнованно. Редди только рассмеялся.
— Не припомню за тобой таких умствований, Джош!
Бисеза наклонилась и взяла Джоша за руку.
— Заткнулся бы ты, Редди. Послушай меня, Джош. Это не предсмертный сон. Я думаю, что Очи — это артефакты, искусственно созданные объекты, что Разрыв — чье‑то преднамеренное деяние. Я полагаю, что за всем этим действительно стоит чей‑то разум — превосходящий человеческий, но похожий на него.
— И все‑таки, — уныло протянул де Морган, — эти существа, сидящие в Очах, могут, как им заблагорассудится, тасовать пространство и время. Разве это не подвластно только божеству?
— О нет, я не думаю, что они боги, — покачала головой Бисеза. — Они могущественны, это верно, они во многом превосходят нас — но они не боги.
— Почему ты так уверена в этом? — тихо спросил Джош.
— Потому что у них совсем нет сострадания.

На приготовления они милостиво получили четыре дня. А потом возвратились посланники Александра.
Из тысячи человек, высланных навстречу монголам, вернулась всего дюжина. Капрал Бэтсон был в числе уцелевших, но ему отрезали уши и нос. А в мешке, притороченном к седлу, он привез отрубленную голову Птолемея.
Услышав новости, Бисеза содрогнулась — как от ощущения неотвратимости войны, так и от потери еще одной нити в невосполнимой ткани истории. Когда узнала о том, как монголы изуродовали Бэтсона, бравого солдата‑шотландца, у нее чуть не разорвалось сердце. Потом ей рассказали, что Александр оплакал погибшего друга.
На следующий день разведчики‑македоняне сообщили о том, что в лагере монголов — большое оживление. Судя по всему, скоро должна была начаться атака.
В этот вечер Джош нашел Бисезу в храме Мардука. Она сидела возле оплавленной и закопченной стены, укутав ноги британским солдатским одеялом, чтобы согреться, поскольку к ночи в храме холодало.
Джош сел рядом с ней и обхватил плечи руками.
— Ты ведь должна отдыхать.
— Я и отдыхаю. Отдыхаю и наблюдаю.
— Наблюдаешь за наблюдателями? Она улыбнулась.
— Кто‑то должен это делать. Не хочу, чтобы они считали...
— Что?
— Что мы ничего не знаем. Про них, про то, что они сотворили с нами, с нашей историей. Кроме того, тут есть какая‑то сила. Она просто должна существовать, чтобы сотворить это Око и его уменьшенные копии по всей планете, чтобы расплавить двадцать тонн золота и превратить его в лужу на полу... Я не хочу, чтобы сюда явились Сейбл или Чингисхан и наложили на Око свои лапы. Если все пойдет худо, когда придут монголы, я встану в дверях с пистолетом.
— О Бисеза, ты такая сильная! Жаль, что я не такой, как ты.
— Не жалей. — Он держал ее за руку, очень крепко, но она не пыталась отстраниться. — Вот. — Она пошарила под одеялом и достала металлическую фляжку. — Выпей немного чаю.
Джош открыл фляжку и сделал глоток.
— Вкусно. Правда, молоко какое‑то немножко... не настоящее.
— Это из моего спецпайка. Концентрированное и облученное. В американской армии военнослужащим дают одним суицидальные таблетки, а нам — чай. Я его берегла для особого случая. Разве может быть что‑то более особое?
Джош отхлебнул еще чая. Он молчал — похоже, задумался о чем‑то своем.
«Может быть, в конце концов сказывается шок, полученный за время после Разрыва? — встревожилась Бисеза. — На каждого из нас это подействовало по‑своему».
Она спросила:
— С тобой все хорошо?
— Я просто вспомнил о доме. — Она понимающе кивнула.
— Мало кто из нас говорит теперь о доме, да?
— Наверное, потому, что это слишком болезненно.
— Но ты мне все же расскажи о своем доме, Джош. Расскажи о своей семье.
— Как журналист, я пошел по стопам отца. Он писал о войне между Северными и Южными штатами. — «Это было, — подсчитала в уме Бисеза, — для Джоша двадцать лет назад». — Его ранили, пуля угодила в бедро. Попала инфекция — через два года он умер. Мне было всего семь лет, — прошептал Джош. — Я спрашивал у него, почему он стал журналистом, а не пошел сражаться. Он мне отвечал, что кто‑то должен наблюдать за происходящим и рассказывать об этом другим. А иначе получится так, будто бы ничего и не было. В общем, я ему поверил. Порой я отрицал тот факт, что отчасти моя жизнь была предопределена до моего рождения. Но я так думаю, что это не такая уж редкость.
— Ты у Александра спроси.
— Ну да... Моя мать еще жива. Или... была жива. Жаль, что я не могу сообщить ей, что со мной все в порядке.
— Может быть, она догадывается, что это так.
— Бис, я знаю, с кем бы ты была рядом, если бы...
— С моей малышкой, — прервала его Бисеза.
— Ты никогда не рассказывала мне о ее отце. Она пожала плечами.
— Один смазливый бездельник из моей части — представь себе Кейси, только без обаяния и понятий о личной гигиене. У нас завязался роман, и я забыла об осторожности. Выпили лишнего — что тут можно было поделать. Когда родилась Майра, Майк был... обескуражен. Он был не таким уж плохим парнем, но в то время мне это было уже безразлично. Мне нужна была дочь, а не он. А потом он погиб. — Бисеза почувствовала, как у нее защипало глаза, и она потерла их тыльной стороной ладони. — Я уезжала из дома на несколько месяцев. Я понимала, что провожу слишком мало времени с Майрой. Я все время давала себе обещания, что буду ей хорошей матерью, но никак не могла наладить свою жизнь. И вот теперь я застряла здесь, и мне надо сражаться с треклятым Чингисханом в то время, когда я хочу только одного: оказаться дома.
Джош прижал ладонь к ее щеке.
— Никто из нас не хочет этой войны, — сказал он. — Но по крайней мере мы с тобой есть друг у друга. И если я завтра погибну... Бис, скажи, ты веришь, что мы вернемся обратно? Что останемся живы, если время опять выкинет какой‑то фортель?
— Нет. О, может быть, будет другая Бисеза Датт. Но это буду не я.
— Если так, то нам остались только эти мгновения, — прошептал он.
После этих слов все остальное стало неизбежно. Их губы встретились, она притянула его к себе, укрыла одеялом и стала раздевать. Он был нежен, не слишком ловок — почти девственник, но он прижался к ней с отчаянной и жадной страстью, и эта страсть эхом отозвалась в ней.
Она погрузилась в древнее неизбывное тепло мгновений слияния.
Но когда все было кончено, она сразу вспомнила про Майру и проверила, есть ли у нее чувство вины — так трогают языком сломанный зуб. Она обнаружила у себя внутри только пустоту — нечто вроде пространства, где когда‑то находилась Майра, а теперь куда‑то подевалась.
И еще: Бисеза ни на миг не забыла об Оке, зловеще висящем над ними, в котором они с Джошем отражались, будто насекомые, пришпиленные к его блестящей зеркальной поверхности.

К концу дня Александр, завершив жертвоприношения перед началом битвы, отдал приказ собрать войско. Десятки тысяч воинов выстроились перед стенами Вавилона в ярких туниках и с начищенными до блеска щитами. Ржали и били копытами лошади. Торжественным строем встали и несколько сотен британцев под командованием Гроува. Они держали винтовки наизготовку.
Александр вскочил на коня и проехал перед армией, обращаясь к воинам сильным чистым голосом, эхом отлетавшим от вавилонских крепостных стен. Не знай Бисеза о его ранении, ни за что бы не догадалась, что он нездоров. Она не понимала, что он говорит, но зато никаких сомнений не могло быть в том, что выкрикивали в ответ воины. Тысячи мечей со звоном ударялись о щиты, и звучал свирепый боевой клич македонян:
— A‑la‑la‑la‑la‑lai! Al‑e‑han‑dreh! Al‑e‑han‑dreh!
Затем Александр подъехал к небольшому полку британцев. Придерживая коня рукой за гриву, он снова заговорил — но на этот раз по‑английски. Его голос звучал с очень сильным акцентом, но все же слова можно было разобрать без труда. Он говорил об Ахмеде Кхеле и Майванде, о сражениях второй афганской войны, которую вела Британская империя. А потом Александр произнес:
— «Отныне до скончания веков сохранится память и о нас — о нас, о горсточке счастливцев, братьев. Тот, кто сегодня кровь со мной прольет, мне станет братом»*.
Европейцы и сипаи взревели так же громко и радостно, как македоняне. Кейси Отик воскликнул:
— Мы слышали! Мы поняли! Мы благодарны! Когда войско было распущено, Бисеза разыскала Редди. Он стоял на возвышении у ворот Иштар и смотрел на равнину, где под свинцово‑серым небом уже загорались походные костры. Он курил одну из последних турецких сигарет — сказал, что приберег для такого случая.
— Это был Шекспир, Редди?
— Если совсем точно, «Генрих V». — Он держался приподнято и явно гордился собой. — Александру доложили, что я «мастер ковать слова». Вот он и позвал меня к себе во дворец, чтобы я сочинил для него короткое обращение, которое было бы понятно нашим томми. Ну а я, вместо того чтобы сочинять что‑то самому, обратился к творчеству великого драматурга. Да и что более подошло бы к такому случаю? Кроме того, — добавил он, — поскольку старикан Шекспир небось вовсе не существовал в этой новой Вселенной, он не притянет меня за плагиат!
— Ты просто сокровище, Редди.
Начало темнеть, солдаты стали петь песни. Македонские песнопения, как обычно, представляли собой тоскливые жалобы о родине и покинутых возлюбленных. Но сегодня Бисеза услышала и английские слова, и до странности знакомый припев.
Редди улыбнулся.
— Узнаешь? Это же религиозный гимн — «Восславь, душа моя, Царя Небесного!» Учитывая положение дел, можно сказать, что у кого‑то из наших томми есть чувство юмора. Послушай внимательно последний куплет...

Ангелы в небе, пред Ним трепещите,
Солнце, покорно склонись, и Луна!
Славьте Его и Его Возлюбите,
Люди повсюду, во все времена!

Солдаты пели, и сливались воедино выговоры и акценты уроженцев Лондона, Ньюкасла, Глазго, Ливерпуля и Пенджаба.
Но тут подул легкий ветерок с востока и разнес дым костров над стенами города. Бисеза посмотрела в ту сторону и увидела, что возвратились Очи. Десятки серебристых шаров в ожидании повисли над полями вокруг Вавилона.

35
СЛИЯНИЕ

Пыль — вот что Джош увидел сначала: огромное облако пыли, взбитой конскими копытами.
Было около полудня. Впервые за долгое время выдался ясный погожий день, и было хорошо видно, как сквозь завесу пыли шириной примерно в километр проступают светло‑дымчатые зыбкие силуэты. Через некоторое время Джош разглядел эти тени — низкорослые, приземистые, зловещие фигуры. Это были монгольские воины, их ни с кем нельзя было спутать.
Несмотря на все, что уже произошло, Джошу трудно было поверить, что к городу действительно, наяву приближается монгольская орда под командованием самого Чингисхана и что эти люди твердо намерены убить защитников Вавилона. И тем не менее это было так, Джош все видел собственными глазами и чувствовал, как все быстрее колотится сердце.
Джош сидел в небольшой комнатушке на самом верху арки ворот Иштар. Помещение было отведено для вавилонских дозорных, а теперь здесь устроили наблюдательный пункт. Кроме Джоша, тут находились македоняне и двое британцев. У одного из британцев был с собой неплохой бинокль швейцарского производства. Гроув долго и старательно внушал им, как важно прикрывать окуляры крышками: ведь Сейбл Джонс наверняка без труда поняла бы, что означает блеск стекол. Лучше всех оснащен был Джош, потому что Абдыкадыр, отправившийся воевать, отдал ему свой драгоценный прибор ночного видения, имевший и функцию бинокля, а внешне похожий на громоздкие очки.
Стоило появиться монголам, все дозорные — и македоняне, и британцы — напряглись, но при этом их охватило нечто вроде радостного волнения, оно было почти осязаемо. Джош бросил взгляд в сторону соседних ворот, и ему показалось, что там он разглядел яркий нагрудник самого Александра. Царь хотел своими глазами увидеть первое столкновение войск.
Монголы надвигались широким фронтом и собраны были в группы человек по десять. Джош быстро сосчитал эти группы, и получилось, что монголы выстроены линией человек двести в ширину и человек двадцать в глубину, а это означало, что только в первую атаку послано порядка четырех‑пяти тысяч человек.
Но Александр вывел на равнину у Вавилона десять тысяч своих воинов. Их длинные багряные плащи развевались на ветру, их бронзовые шлемы были выкрашены небесно‑голубой краской, на гребнях, венчавших шлемы, красовались знаки отличия.
Бой начался.
Первыми в сражение вступили лучники. Передовые ряды наступавших монголов подняли свои луки, имевшие весьма замысловатый вид, и выстрелили. Их луки были изготовлены из полированного рога, стрела летела ровно на сто ярдов, и времени ее полета как раз хватало для того, чтобы лучник успел выхватить из колчана новую стрелу и зарядить ею лук.
Македоняне выстроились двумя длинными фалангами. В центре стояли пехотинцы, оба фланга прикрывали щитоносцы. Как только в сторону македонян полетели монгольские стрелы, они под звук труб и барабанов быстро сомкнули ряды — так, что глубина фаланги составила восемь человек, подняли кожаные щиты над головой и прижали их краями друг к другу. Такое построение у римлян называлось «черепахой».
Стрелы ударились о щиты с громким стуком. Македоняне выстояли, но все же где‑то стрелы попали в цель. Тут и там, вскрикивая, падали воины, и тогда в «панцире» образовывались дыры. Раненых проворно оттаскивали назад, и «панцирь» снова обретал целостность.
«Ну вот, люди уже погибают», — подумал Джош.
Примерно в четверти мили от городских стен монголы неожиданно бросились в атаку. Воины взревели, оглушительно забили боевые барабаны, а грохот конских копыт был похож на раскаты грома. Эта волна жуткого шума действовала пугающе.
Джош себя трусом не считал, но тут и он дрогнул. И поразился тому, как хладнокровно держатся закаленные воины Александра Македонского — они не отступили ни на шаг. Запели трубы, прозвучал приказ:
— Synaspimos!
«Черепаха» распалась, македоняне снова выстроились открытыми рядами, но некоторые закрывались щитами, дабы защищаться от стрел. Теперь стояли шеренгой по четыре в затылок друг за другом, и часть воинов находилась в резерве позади. Пехотинцам предстояло выдержать атаку монгольской кавалерии. Тонкая линия из плоти и крови — только она и отделяла Вавилон от наступающих монголов. Но тут македоняне сомкнули щиты и под углом воткнули в землю рукоятки длинных копий. Ряды македонян ощетинились железными наконечниками длиной в фут.
В последние мгновения Джош видел монголов очень ясно, он различал даже глаза одетых в доспехи лошадей. Вид у животных был обезумевший.
«Интересно, какими наркотическими зельями их напоили, — подумал Джош, — если они без страха несутся на острия копий?»
Монголы налетели на ряды македонян. Столкновение получилось жестоким.
Одетые в доспехи лошади пробивались через передовую линию македонян, и их ряды в самом центре подались назад. Но македоняне из дальних рядов, орудуя мечами, убивали лошадей или хотя бы перерубали им сухожилия на передних ногах. Монголы и их лошади начали падать, а следующие ряды атакующих натыкались на павших и спотыкались.
По всей длине рядов македонян шел бой. Запахло пылью и металлом, в воздухе появился отдающий медью запах крови. Слышались крики ярости и боли, звон железа. Ни ружейные выстрелы, ни грохот пушек не слышались — здесь отсутствовали мрачные взрывные ноты последующих столетий. Но людские жизни все равно истреблялись так, словно работал конвейер.
Джош вдруг заметил неподалеку серебристый шар. Он возник в воздухе высоко над землей, почти на уровне его глаз. Это было Око.
«Похоже, сегодня в дозоре не только люди», — мрачно подумал Джош.
Первая атака длилась всего несколько минут. Затем, по звуку трубы, монголы неожиданно отступили. Уцелевшие кавалеристы галопом покинули поле боя, где оставили полосу разрубленных и бьющихся в судорогах тел, оторванные руки и ноги, покалеченных лошадей.
Монголы остановились в свободном порядке в нескольких сотнях ярдов от позиции македонян. Они выкрикивали ругательства на своем непонятном языке, время от времени пускали стрелы и даже плевались в сторону македонян. Один монгол утащил с собой раненого македонского пехотинца и теперь на глазах у всех с издевательской усмешкой принялся старательно вырезать дыру в груди у живого человека. Македоняне в долгу не остались, они тоже осыпали монголов бранью, но когда один отряд сорвался с места и бросился вперед с мечами и копьями, командиры свирепо гаркнули на них и велели вернуться на места.
Монголы продолжали отступать, поддразнивая македонян, но воины Александра на провокацию не поддались. На фоне временного затишья из ворот Иштар выбежали санитары с носилками.

Первому из македонских воинов, доставленному в госпиталь к Бисезе, стрела угодила в голень. Редди помог ей уложить потерявшего сознание воина на стол.
Стрелу сломали и извлекли из мягких тканей, но она прошила мышцу икры насквозь. К счастью, кости оказались не задеты, но рана получилась обширная и открытая. Бисеза убрала внутрь раны торчавшие во все стороны клочья мышечной ткани, уложила поверх пропитанное вином полотно, а потом, с помощью Редди, туго перебинтовала голень. Воин пошевелился. Обезболивающих лекарств у Бисезы в арсенале, конечно, не было, но она надеялась на то, что, очнувшись, воин из‑за страха и выброса адреналина какое‑то время боль ощущать не будет.
Редди, орудуя обеими руками, утер пот с широкого бледного лба, потершись головой о собственную куртку.
— Редди, ты справляешься просто отлично.
— Угу. И этот малый останется в живых, правда? А потом с мечом и щитом потопает, чтобы пасть на каком‑то другом поле брани.
— Мы можем только штопать их и латать.
— Ясно...
Но на разговоры времени совсем не было. Раненный стрелой в голень был всего лишь первым в числе сотен, которых начали приносить на носилках от ворот Иштар. Филипп, лекарь Александра, выбежал навстречу потоку раненых и, как его научила Бисеза, приступил к их быстрой сортировке. Он отделял тех, кому можно помочь, от безнадежных, а легкораненых отправлял туда, где им могли быстро оказать помощь.
Бисеза велел македонянам‑санитарам отнести перевязанного воина в шатер для послеоперационных пациентов и приступила к уходу за следующим. Это оказался раненый монгол. Резаная рана бедра, нанесенная мечом. Из перерубленной артерии хлестала кровь. Бисеза попыталась соединить края раны, но уже было слишком поздно, кровотечение утихало само по себе.
Редди процедил сквозь зубы:
— Этому человеку здесь вообще не место.
С окровавленными руками, тяжело дыша, Бисеза отступила от стола.
— Мы все равно ничем не можем ему помочь. Унесите его отсюда. Следующий!
Это продолжалось почти до вечера. Приносили и приносили искалеченные и дергающиеся в спазмах тела, и работали и работали до тех пор, пока не почувствовали, что больше уже не могут, и после этого работали еще.

Абдыкадыр побывал вместе с войском за стенами Вавилона. В те мгновения, когда середина македонских рядов начала отступать, ему чуть было не пришлось вступить в бой. Но его и британцев, а также Кейси держали в резерве, и они прятали огнестрельное оружие под македонскими плащами. Александр пообещал им, что их время настанет, но пока было рано, еще рано.
К услугам Александра и его советников из числа людей из девятнадцатого и двадцать первого веков была иная историческая перспектива. Они знали о классической тактике монголов. Первая атака войска Чингисхана была обманным маневром, затеянным для того, чтобы попытаться спровоцировать македонян на преследование. Монголы были готовы при необходимости налетать и отходить несколько дней подряд, истощая и разделяя силы Александра, до тех пор, пока не приготовились бы захлопнуть ловушку. Советники из более поздних веков рассказали Александру о том, как однажды монголы разбили войско рыцарей‑христиан в Польше, обманув и втянув в погоню. А Александру и самому доводилось встречаться в бою с воинами‑скифами, применявшими такую же тактику.
Кроме того, Александр разыгрывал собственную карту и многое от монголов утаивал. Половина его пехоты и вся кавалерия пока находились внутри стен Вавилона, а оружие девятнадцатого и двадцать первого веков еще не было пущено в ход. Эти хитрости могли сработать. Хотя в окрестностях Вавилона были замечены монгольские лазутчики, в город шпионы Чингисхана, замаскируйся они как угодно, проникнуть не могли.
Несмотря на напряженное ожидание защитников города, в этот день монголы больше не появились.
Когда начало темнеть, на горизонте стала видна длинная полоса костров, протянувшаяся с севера на юг. Эта огненная линия словно бы взяла мир в кольцо. Абдыкадыр знал о том, что воины говорят между собой о чудовищной численности монгольского войска.
«Они бы боялись еще больше, — думал он, — если бы им сказали, что посреди длинной полосы монгольских юрт замечена похожая на купол конструкция посадочной капсулы космического корабля».
Но Александр самолично обошел лагерь в сопровождении Гефестиона и Евмена. Царь слегка прихрамывал, но его шлем и железный нагрудник блестели, как серебро. Где бы он ни оказался, он заводил с воинами шутливые разговоры. Он убеждал их в том, что монголы действуют обманным путем. Возможно, они зажгли по два‑три костра на каждого человека из войска. Бывали случаи, когда они выезжали на поле боя, усадив верхом на свободных лошадей чучела людей, набитые соломой, чтобы напугать врагов своим числом. Но македоняне не попадутся на их удочку! Тем временем Александр, наоборот, распорядился костров разводить поменьше, чтобы монголы недооценили численность его войска, не догадались о том, какова несокрушимая отвага и воля македонян!
Даже у Абдыкадыра поднялось настроение, когда мимо него прошел царь.
«Александр — удивительный человек, — подумал он, — хотя к тому же ужасный, как, впрочем, и Чингисхан».
Спрятав под пончо и грубым британским одеялом автомат Калашникова, Абдыкадыр попытался заснуть.
Как ни странно, он ощущал спокойствие. Это противостояние с монголами словно бы сфокусировало его собственную решимость. Одно дело было знать о монголах абстрактно, вообще, как о странице в запыленной книге истории, но совсем другое — увидеть воочию, во плоти их разрушительную свирепость.
Монголы причинили исламскому миру громадные разрушения. Они явились в богатое исламское государство Хорезм. Это была древняя страна, существовавшая с середины седьмого века до нашей эры. На самом деле Александр Македонский, совершая свой великий евразийский поход, соприкасался с этим государством. Монголы разрушили красивейшие города Афганистана и северной Персии, от Герата и Кандагара до Самарканда. Как и в Вавилонии, в Хорезме действовали сложные оросительные системы, сохранившиеся с античных времен. Монголы разрушили и их, а с ними — и весь Хорезм.
Некоторые арабские историки утверждали, что экономика региона так и не оправилась после этого потрясения. И так далее. Душа ислама после этих событий навсегда омрачилась.
Абдыкадыр никогда не был религиозным фанатиком. Но теперь он обнаружил в себе страстное желание исправить историю. На этот раз ислам будет спасен от катастрофы, случившейся из‑за монгольского нашествия — будет спасен и возродится. Но сначала нужно было победить в этой проклятой войне. Любой ценой.
«Как это хорошо, — думал он, — что впервые после замешательства, в которое всех нас поверг Разрыв, нам есть чем заняться».
Усилия были направлены на достижение цели, имевшей неоценимую важность. А может быть, он просто по‑настоящему открывал в себе свою македонскую кровь.
Он гадал, что сказал бы на это Кейси — Кейси, не слишком верующий христианин, родившийся в Айове в две тысячи четвертом году и теперь, во времени, лишенном дат, оказавшийся между войсками монголов и македонян.
— Хороший воин‑христианин, — пробормотал Абдыкадыр, — всегда не дальше километра от рая. — И улыбнулся.

Коля пролежал в яме под монгольской юртой трое суток — ослепший, оглохший, страдающий от жуткой боли. И все же он остался жив. Он даже чувствовал ход времени по звуку ног, ступавших на доски. Шаги появлялись и утихали, как прилив и отлив.
Если бы монголы обыскали его, они бы нашли у него под жилетом пластиковый пакет с водой. Глотки воды из этого пакета и помогли ему так долго продержаться. Да, пакет с водой и еще одну очень важную вещь, из‑за которой велась эта великая борьба. Но его не обыскали. И пока все складывалось в его пользу.
Он знал о монголах намного больше, чем могла выведать Сейбл, потому что вырос с памятью о них. С памятью длиной в восемь веков. И он слышал об обычае Чингисхана замуровывать иноземных князей под полом своей юрты. Поэтому Коля передал Кейси как можно больше сведений, понимая, что его обязательно поймают, а когда поймали, он позволил коварной Сейбл уговорить монголов даровать ему такую «милосердную» пытку. Он только хотел оказаться здесь, в темноте. Лежать здесь и хранить собранное им устройство всего в одном метре от Чингисхана.
На борту «Союза» не было гранат, хотя граната была бы идеальна. Но были неиспользованные взрывболты. Монголы ни за что не поняли бы, что он прихватил, вылезая из посадочной капсулы, даже если бы следили за ним во все глаза. Сейбл, конечно, поняла бы, но в своей наглости и самонадеянности она давно сбросила Колю со счетов, решила, что он — не помеха для осуществления ее амбициозных планов. Оставленный без внимания Коля без особого труда соорудил простейший выключатель‑детонатор, после чего спрятал свое самодельное оружие.
Нужно было дождаться определенного времени и нанести удар. Вот почему надо было ждать и ждать, лежа в темноте и страдая от боли. Трое суток — он словно прожил эти трое суток после собственной смерти. Его тело продолжало функционировать, так что ему приходилось мочиться и даже испражняться. Организм словно бы решил, что его история должна иметь послесловие.
«Однако это походит на конвульсии свежего трупа, манекена, бессмысленные спазмы», — думал Коля.
Трое суток. Но русские — терпеливый народ. У них есть поговорка: «Только первые пятьсот лет трудно, а потом привыкаешь».

Занялся рассвет. Македоняне начали подниматься и ходить. Кто‑то покашливал, кто‑то протирал глаза, кто‑то почесывался. Абдыкадыр сел. Серо‑розовые краски зари были удивительно красивы. Солнечный свет, разбросанный по облакам цвета вулканического пепла, напоминал лепестки цветущей вишни, упавшие на пемзу.
Но после пробуждения Абдыкадыру досталось всего несколько минут покоя. Рассвет и закат — самые опасные моменты для солдата. В это время глаза пытаются привыкнуть к быстро меняющейся освещенности. И как раз в эти самые мгновения максимальной уязвимости монголы пошли в атаку.
Они приблизились к македонским позициям бесшумно. Но вот забили огромные наккара — обтянутые верблюжьей кожей огромные боевые барабаны, и монголы с дикими воплями бросились в атаку. От внезапного шума кровь стыла в жилах. Казалось, наваливается какая‑то жуткая природная стихия — потоп или лавина.
Но в следующую минуту запели македонские трубы. Воины разбежались и заняли свои позиции. Прозвучали быстрые приказы:
— Построиться!
— Стоять по местам!
— Держать строй!
Македонская пехота, вставшая шеренгой по восемь человек в затылок, превратилась в стену из прочнейшей кожи и железа.
Александр, естественно, был готов к этой атаке. Ожидая нападения, он дал врагам подойти на максимально возможное расстояние. Теперь настала пора нажать на пружину ловушки.
Абдыкадыр занял свое место в строю — на три ряда позади передовой линии. По обе стороны от него стояли взволнованные томми. Переглянувшись с ними, Абдыкадыр заставил себя улыбнуться и поднял свой автомат Калашникова.
В оптический прицел он хорошо рассмотрел монгольского воина.
Впереди легкой монгольской кавалерии скакала тяжелая. Эти воины были в доспехах из полос кожи яков и в металлических шлемах с кожаными забралами, закрывающими шеи и уши. Каждый воин был вооружен двумя луками и тремя колчанами, полными стрел, копьем со зловещего вида крюком на конце, топориком и кривой саблей. Даже лошади были в доспехах: их бока прикрывали широкие кожаные попоны, а головы — металлические нашлепки. Во всей этой броне и с кучей вооружения монголы больше походили на бронированных насекомых, чем на людей.
Но все получилось не так, как они хотели. Пропела труба — и за парапетами вавилонских стен встали лучники, и в воздухе зашипели стрелы, они полетели над головой Абдыкадыра навстречу наступающим монголам. Стоило всаднику свалиться с лошади — и происходило замешательство, на некоторое время сдерживавшее атаку.
Потом — еще один залп из луков. На этот раз наконечники стрел были обмазаны смолой и подожжены. Лучники посылали эти стрелы в ямы, набитые пропитанной смолой соломой. Вскоре под ногами у монголов и их коней образовались озера огня и дыма. Линии кавалеристов огласились криками, лошади начали пятиться и упорно отказывались скакать вперед. Однако, хотя потери и ослабили наступление монголов, оно все равно продолжалось.
И снова тяжелая кавалерия обрушилась на македонян.
Они отступили по всему протяжению линии обороны. Мощь наступления монголов и неприкрытая ярость, с которой конники размахивали мечами и палицами, сделала отход македонян неизбежным.
Абдыкадыр, отделенный теперь расстоянием чуть больше метра от гущи боя, видел встающих на дыбы лошадей, видел плоские лица монголов, нависающие над сражающейся толпой, видел, как люди бьются и гибнут. Он чувствовал запах крови, пыли и пота испуганных лошадей, и ко всему этому примешивалась маслянистая вонь — это зловоние могло исходить только от самих монголов. На поле боя стало так тесно, люди и животные сбились так плотно, что посреди гомона толпы числом в десять тысяч было трудно не то что драться — даже поднять оружие. Со свистом рассекали воздух лезвия мечей, кровь и куски тел летали по воздуху в таком количестве, что это казалось невероятным. Мало‑помалу крики ярости сменились воплями боли. Новый удар нанесла легкая монгольская кавалерия. Эти конники пробивались в прорехи, проделанные в обороне македонян тяжелой кавалерией и орудовали мечами и пиками.
Но Александр нанес ответный удар. Из‑за передовых рядов оборонявшихся македонян выскочили храбрые пехотинцы с длинными копьями с загнутыми наконечниками. Если острие копья не достигало цели, конника можно было сдернуть с коня крюком. Монголы начали падать, но другие их соратники косили мечами македонян, как цветы серпом.
Но вот громче грохота боя запела чистым голосом македонская труба.
В самой середине поля, прямо перед тем местом, где стоял Абдыкадыр, уцелевшие ряды македонян оттянулись назад, растаяли позади дальних рядов и оставили после себя погибших и раненых. Вдруг не осталось никого и ничего между Абдыкадыром и самыми свирепыми из конных воинов в истории человечества.
Монгольские лошади артачились и вставали на дыбы, их хозяева на миг растерялись. Один богатырь — коротышка, но по‑медвежьи широкий в плечах — уставился прямо в глаза Абдыкадыра и замахнулся тяжелой шипастой палицей, с которой уже капала кровь.
Капитан Гроув встал рядом с Абдыкадыром.
— Стрелять без команды!
Абдыкадыр поднял автомат Калашникова и потянул спусковой крючок. Голова монгола взорвалась и превратилась в фарш из крови и костей, его металлический шлем смешно взлетел в воздух. Его лошадь встала на дыбы, обезглавленное тело сползло с седла и упало посреди мятущейся толпы сражающихся.
Повсюду вокруг Абдыкадыра британцы открыли огонь по наступающим монголам. Древнее покашливание британских «мартини‑генри» и «снайдеров» звучало на фоне стрекотания «Калашниковых». Люди и кони рассеивались под беспощадным градом пуль. Затем настала очередь гранат. Большей частью это были всего‑навсего «хлопушки», но и их хватило для того, чтобы напугать лошадей и кое‑кого из воинов. Но одна граната разорвалась прямо под лошадью. Животное разлетелось на куски, а всадника отбросило в сторону.
Одна граната упала слишком близко от Абдыкадыра. Взрывную волну он ощутил как удар кулаком в живот. Он повалился на спину, в ушах у него звенело, в носу и во рту ощущался кисловатый, металлический запах и привкус крови, а еще пахло гарью. На несколько мгновений Абдыкадыр потерял ориентацию, он словно бы пережил еще один Разрыв. Но какая‑то частица сознания подсказывала ему: будешь валяться на земле — оставишь дыру в линии обороны. Он поднял автомат, выпустил очередь, не глядя, и с трудом поднялся на ноги.
Прозвучал приказ наступать. Линия британцев двинулась вперед, солдаты стреляли не переставая.
Абдыкадыр пошел вперед вместе с остальными, на ходу вставив в автомат новый магазин. Идти было непросто: земля под ногами была завалена трупами и оторванными частями тел. Кое‑где ноги разъезжались, когда он наступал на вывороченные кишки. Один раз даже пришлось наступить на спину раненого бойца, и тот жутко закричал, но другого выхода не было.
«Получается!» — думал Абдыкадыр поначалу.
Слева и справа, на сколько хватало глаз, те монголы, которые не гибли в седлах, начали отступать. Их вооружение не могло сравниться с тем оружием, которое было изобретено и изготовлено лет через шестьсот и больше после их времени.
Но вдруг Абдыкадыр услышал пронзительный голос — женский голос — и некоторые монголы спрыгнули с лошадей. И пошли вперед, прямо на ружейный огонь, прикрываясь телами своих товарищей. Абдыкадыру была знакома эта тактика: посмотреть, нет ли угрозы, перебежать, залечь, снова оглядеться. Монголы стреляли из луков — единственного оружия, которое могло хоть как‑то сравниться с винтовками по дальности стрельбы — и прикрывая друг дружку, пробирались вперед. Этот маневр именовался «перчением». Вскрикивания македонян и хор шотландских ругательств подсказывали ему, что некоторые монгольские стрелы долетают до цели.
«Этих монголов обучили тому, как выдерживать ружейный огонь и как ему противостоять, — догадался Абдыкадыр. — Сейбл. Это сделала она, как мы и боялись».
У него заныло сердце. Он с резким щелчком вставил в автомат новый магазин и снова начал стрельбу.
Но монголы упорно надвигались. К Абдыкадыру, как к каждому из стрелков, был приставлен щитоносец, но щитоносцев монголы расшвыривали. Один всадник пробился почти напрямую к Абдыкадыру, и ему пришлось отбиваться автоматом, как дубинкой. Удачный удар прикладом по виску — и монгол покачнулся в седле. Не дав ему опомниться, Абдыкадыр пристрелил его и огляделся по сторонам в поисках новой цели.
С наблюдательного пункта, расположенного на воротах Иштар, Джош видел все огромное поле боя. Кровавая гуща сражающихся людей и животных находилась прямо перед воротами. Здесь тяжелая кавалерия монголов сошлась в сражении с друзьями‑пехотинцами из войска Александра Македонского. И повсюду в воздухе парили Очи, будто большие летающие жемчужины, они висели над головами бьющихся за победу воинов.
Тяжелая кавалерия была самым мощным подразделением монгольского войска. Она предназначалась для того, чтобы одним ударом сокрушить самые сильные места в обороне врагов. Защитники Вавилона надеялись, что неожиданная огнестрельная атака сумеет нанести тяжелой кавалерии достаточно потерь, и за счет этого сила монгольского наступления значительно снизится. Но по какой‑то причине монголы не отступили, как все надеялись. Отступать и гибнуть стали стрелки.
Это была плохая новость. В гарнизоне Джамруда насчитывалось всего‑то около трех сотен солдат. Числом они сравниться с монголами не могли, и даже если бы каждая пуля попадала в цель и разила монгольского воина насмерть, все равно силы Чингиса в конце концов одолели бы стрелков только за счет численного преимущества.
И вот монголы послали в атаку новые подразделения кавалерии, чтобы те окружили македонян с флангов. Этот маневр не застал войско Александра врасплох — его ожидали и к нему готовились. Этот классический монгольский прием назывался «тулугма». Но хоть к этому и готовились, ярость и жестокость атаки оказались ошеломляющими.
Но и Александр еще не исчерпал все свои ресурсы. Вновь на городских стенах запели трубы. С оглушительным грохотом распахнулись створки ворот, и на поле боя наконец появилась македонская кавалерия. Всадники были построены плотным клином. С первого же взгляда Джош понял, насколько эти конники из древних времен искуснее монголов. А во главе всадников, скакавших по правому флангу, Джош разглядел ярко‑лиловый плащ и шлем с белым плюмажем. Это был сам Александр Великий. Поверх попоны на спине его коня была переброшена шкура леопарда. Он, как всегда, сам вел своих воинов к славе или к погибели.
Македоняне — быстрые, ловкие, необычайно дисциплинированные — врезались во фланг монгольского войска, точно скальпель. Монголы попытались развернуться, но теперь они оказались зажаты между упрямой македонской пехотой и идущей в атаку кавалерией. Македоняне принялись наносить удары своими длинными деревянными копьями по незащищенным лицам монголов.
«Вот еще одна классическая тактика», — вспомнил Джош.
Такое построение предпочитал Александр Великий, но унаследовал он его от отца: кавалерия, размещенная справа, наносила смертельный удар, а шагавшая по центру пехота как бы «додавливала» врага.
Джош не был любителем войн. Но он видел, какой радостью светятся глаза воинов, вступающих в схватку и с той и с другой стороны. Все, что они копили в себе столько времени, наконец можно было выплеснуть, и это порождало воинственный восторг. У Джоша, глядевшего на то, как у него перед глазами разворачивается блестящий древний маневр, от волнения засосало под ложечкой. В расквашенной грязи сражались и гибли люди. Терялась уникальная, неповторимая жизнь каждого из них.
«Вот так мы ведем войны, — думал Джош. — Вот почему мы ставим на карту самое дорогое. Не ради выгоды, не ради власти, не ради захвата новых земель. Просто нам это нравится. Киплинг прав: война — это развлечение. Это темная тайна человечества».
Может быть, именно потому сюда и слетелись Очи — чтобы насладиться уникальным зрелищем того, как самые злобные существа во Вселенной гибнут в грязи. В душе Джоша жуткий стыд смешался со странной, жалкой гордостью.
За исключением небольшого резерва, теперь на поле битвы войска находились почти целиком. Кавалерия билась по флангам, но самая страшная кровавая бойня шла в середине. Без устали воины нападали друг на друга. Огненные ямы все еще полыхали, от них валил дым и заслонял поле боя, а со стен Вавилона градом летели стрелы.
Джош уже не мог судить, на чьей стороне перевес. Теперь уже было не до тактики для каждого. Настало время сражаться или погибнуть.
Медпункт, организованный Бисезой, был перегружен. Иначе не скажешь.
Работая одна, она пыталась спасти македонянина, без чувств распростертого на столе перед ней. Его тело напоминало разделанную тушу животного в лавке мясника. Это был совсем мальчик, лет семнадцати‑восем‑надцати, но ему копьем проткнули живот. Бисеза, как только могла, очистила, промокнула и зашила рану. Ее руки дрожали от слабости. Но она понимала, что погубить юношу может инфекция, попавшая в рану вместе с грязью с наконечника копья.
А раненых все приносили и приносили. Тех безнадежных, кого отбирали сортировочные бригады, оттаскивали уже не в жилой дом, который она выделила под морг, а сваливали прямо на улицах. Темная кровь растекалась по вавилонской пыли. Из тех, кого отобрали для лечения, горстку удалось «подштопать», и они возвратились на поле боя, но больше половины пациентов умирали на операционных столах.
«А чего ты ждала, Бисеза? — спрашивала она себя. — Ведь ты — не врач. Ты — всего лишь опытный ассистент древнего грека, который, может быть, когда‑то здоровался за руку с самим Аристотелем. У тебя нет запаса медикаментов и перевязочных материалов, у тебя заканчивается все — от чистых повязок до кипяченой воды».
Но она знала, что за сегодняшний день все же спасла несколько жизней.
Правда, все это могло быть тщетно. Громадная волна монгольской агрессии могла прорвать стены и уничтожить всех, но сейчас Бисеза поймала себя на том, что на самом деле не хочет, чтобы этот мальчик, раненный в живот, умер от заражения крови. Она открыла свою аптечку, которую виновато прятала от посторонних глаз, и, стараясь, чтобы этого никто не видел, сделала юноше в бедро укол стрептомицина.
Затем она велела, чтобы его унесли.
— Следующий!

Николай искренне считал, что монгольская экспансия по своей природе патологична. Это была отвратительная спираль позитивной обратной связи, рожденная бесспорным военным гением Чингисхана и распаленная легкими завоеваниями. Потом эта чума безумия и разрушений распространилась по большей части ведомого людям мира.
У русских были особые причины ненавидеть память о Чингисхане. Татаро‑монголы нападали на Русь дважды. Великие города, разбогатевшие на торговле, — Новгород, Рязань и Киев — превратились в поля, усыпанные костями. В те страшные годы из страны навсегда было вырвано сердце.
— Это не повторится снова, — прошептал Коля, не способный услышать собственные слова. — Не повторится.
Он знал, что Кейси и его товарищи будут сопротивляться натиску монголов изо всех сил. Может быть, монголы нажили себе слишком много врагов в ином времени. Может быть, в мистическом смысле, теперь их настигло возмездие.
И еще — Николай должен был довести до конца свою игру. Но достаточно ли мощно его оружие? Сработает ли оно вообще? И все же он верил в свои технические познания.
Готовность и мощность оружия — это одно. Нужно было добраться до цели. Он следил за Чингисом. В отличие от Александра, Чингис наблюдал за ходом сражения из безопасного места в тылу и к концу дня всегда возвращался в свою юрту. Вполне нормальное поведение для человека, которому под шестьдесят.
Но мог ли Коля по прошествии трех суток верно оценивать время? Мог ли он быть уверен в том, что тяжелая поступь у него над головой — действительно шаги того самого человека, которого он хотел уничтожить? Только о том он и сожалел, что никогда этого не узнает.
Николай улыбнулся, вспомнил о жене и нажал на кнопку. У него не было ни глаз, ни ушей, но он почувствовал, как содрогнулась земля.

Абдыкадыр, спиной к спине с горсткой британцев и македонян, дрался с окружившими их монголами. Большинство монголов все еще сидели верхом на конях и орудовали мечами и саблями. Давно истратив все патроны, Абдыкадыр выбросил ставший бесполезным автомат и дрался то штыком, то ятаганом, то копьем, то пикой — что удавалось подобрать с земли посреди тел павших воинов, отделенных друг от друга пропастью шириной в тысячу лет.
Круг сужался. В какое‑то мгновение Абдыкадыру показалось, что в нем словно бы стало больше жизни, что она сосредоточилась в этих мгновениях крови, шума, боли, напряжения всех сил. А все, что было прежде, казалось просто прологом. Однако накапливалась усталость, и эта мнимая живость начала отступать, ей на смену пришло странное ощущение нереальности происходящего. Он словно бы должен был вот‑вот лишиться чувств. Во время тренировок его готовили к такому состоянию — оно именовалось «дремотной зоной». В этом состоянии человек не ощущает боли, становится нечувствителен к жаре и холоду, у него формируется новая разновидность сознания — нечто наподобие одурманенного автопилота. Но и в этом состоянии пребывать было не так‑то легко.
Маленькая группа оборонявшихся еще держалась, в то время как остальных уже перебили — островок сопротивления в море крови, по которому, как хотели, плыли монголы. Абдыкадыр принимал удар за ударом, но понимал, что больше не продержится. Войско Александра Македонского проигрывало сражение, и он ничего не мог с этим поделать.
На фоне шума боя он услышал голос трубы и неровный ритм, отстукиваемый на боевом барабане. Эти звуки немного отвлекли его.
И тут на него с неба опустилась палица и выбила из его руки ятаган. Острая боль пронзила руку — у него был сломан палец. Безоружный, однорукий, он развернулся и оказался лицом к лицу с конным монголом, который вновь занес над ним палицу. Абдыкадыр метнулся в сторону, распрямил здоровую руку и рубанул ладонью по бедру монгола, целясь в нервный узел. Воин дернулся и завалился назад, его лошадь попятилась. Абдыкадыр встал на колени, нащупал в пропитанной кровью грязи рукоятку ятагана, поднялся, тяжело дыша, и поискал глазами нового противника.
Но их не было.
Монголы‑кавалеристы разворачивали коней и мчались к своему далекому лагерю. Время от времени кто‑то из них придерживал лошадь и подхватывал с земли пешего товарища. Абдыкадыр, задыхавшийся и сжимавший в руке ятаган, ничего не мог понять. Происходящее просто не умещалось у него в голове. Это было настолько же непонятно, как если бы волны прилива обратились вспять.
Он услышал жужжание совсем рядом с ухом — негромкий звук, какой могло бы издать насекомое. Он догадывался о том, что это такое, но мысли, обыскивающие закрома памяти, ворочались медленно. Звуковая пулька. Пуля. Он обернулся и посмотрел в ту сторону, откуда она прилетела.
Только у ворот Иштар монголы не отступали. Около пятидесяти конных воинов, сбившиеся плотной группой, штурмовали открытые ворота. Вот из этой группы кто‑то из атакующих выстрелил в него.
Абдыкадыр выронил ятаган. Перед глазами у него все закружилось, и ему навстречу поплыла земля, пропитанная кровью.

Бисеза услышала крики и рев совсем рядом с госпиталем. Она бросилась к двери, чтобы посмотреть, что происходит. За ней поспешил Редди Киплинг, рубашка которого была по пояс забрызгана кровью.
Группа монгольских воинов пробила линию обороны и ворвалась в ворота. Македоняне окружали их так, как антитела окружают вирус. Командиры выкрикивали команды. Монголы яростно рубили мечами направо и налево, но македоняне уже стаскивали многих из них с коней.
Но вот один человек вырвался из толпы дерущихся и быстро побежал по вавилонской дороге Процессий. Это была женщина. Македоняне не обратили на нее внимания — а если бы и обратили, не стали бы принимать ее всерьез и не предприняли бы попытку остановить. На ней были кожаные доспехи, а ее волосы были перевязаны ярко‑оранжевой лентой.
— Боже Всевышний, — пробормотала Бисеза. Редди спросил:
— Что ты сказала?
— Это, наверное, Сейбл. Вот черт... Она бежит к храму...
— К Оку Мардука!
— Ради него все это и было затеяно. Пошли!
Они бросились бегом за Сейбл по дороге Процессий. Навстречу им мчались встревоженные македонские воины, они спешили к воротам, где продолжался бой. Испуганные, ошеломленные жители города жались к домам. Над городом парили бесстрастные Очи, похожие на камеры кабельного телевидения. Бисеза поразилась тому, как много их над Вавилоном.
Редди первым добрался до святилища Мардука. Огромное Око по‑прежнему висело над застывшей лужей расплавленного золота. Перед Оком, тяжело дыша, стояла Сейбл. Ее волосы разметались по плечам, затянутым кожаными монгольскими доспехами. Не спуская глаз со своего искаженного изображения, она подняла руку и уже была готова прикоснуться к Оку.
Вперед шагнул Редди Киплинг.
— Мэм, уходите отсюда, иначе...
Она резко развернулась, подняла пистолет и выстрелила в него. В древнем святилище выстрел прозвучал оглушительно громко. Редди отлетел назад, ударился спиной о стену и опустился на пол.
— Редди!!! — вскричала Бисеза. Сейбл навела пистолет на нее.
— Даже не вздумай.
Редди беспомощно смотрел на Бисезу. Его высокий лоб усеивали капельки пота, толстые очки покрывали капли крови раненых. Он держался за бедро. Между его пальцев хлестала кровь. Он глуповато улыбнулся.
— Меня подстрелили.
Бисеза больше всего на свете хотела броситься на помощь Редди. Но она не тронулась с места и подняла руки вверх.
— Сейбл Джонс.
— Я стала знаменитостью.
— Где Коля?
— Мертв... О... — Она ухмыльнулась. — Я кое о чем догадываюсь. Монголы дали сигнал к отступлению. Я сначала подумала, что это просто совпадение. А знаешь, что могло случиться? Чингисхан умер, и теперь его сынки, братцы и военные шишки спешат собраться на курултай, чтобы решить, кому достанется самый жирный куш. Социальная структура у монголов — как у стаи шимпанзе. И, как у шимпанзе, как только гибнет главный самец, все тут же метят на его место. И Коля использовал это против них. — Она покачала головой. — Этот маленький ублюдок все же молодец, ничего не скажешь. Интересно, как он это провернул.
Ее рука, сжимавшая пистолет, не дрогнула.
Редди застонал.
Бисеза велела себе не отвлекаться.
— Чего ты хочешь, Сейбл?
— А ты как думаешь? — Сейбл указала большим пальцем за спину. — Мы слышали, как эта штука сигналит, когда были на орбите. Что бы тут ни творилось, ключ ко всему — этот шар. Ключ к прошлому, настоящему и будущему.
— К новому миру.
— Вот‑вот.
— Думаю, ты права. Я за ним наблюдала. Сейбл сощурилась.
— Если так, то ты могла бы помочь мне. Что скажешь? Ты либо со мной, либо против меня.
Бисеза устремила взгляд на Око, раскрыла глаза шире и заставила себя улыбнуться.
— Оно, похоже, ожидало тебя.
Сейбл обернулась. Такой элементарный обман, но тщеславие подвело Сейбл, а Бисеза выиграла такие важные полсекунды. Резкий удар по запястью Сейбл — и Бисеза выбила пистолет из ее руки. Вторым ударом она повалила ее на пол.
Тяжело дыша, она встала над поверженной американкой. Она слабо ощущала ее запах — запах кислого молока и жира. Так пахли монголы.
— Сейбл, неужели ты всерьез думала, что Оку есть хоть какое‑то дело до тебя, до твоих жалких амбиций? Желаю тебе сгнить в аду. — Она устремила гневный взгляд на Око. — А ты, ты! Тебе все еще мало? Ты этого хотел? Мы еще мало страдаем?!
— Бисеза...
Это был почти нечленораздельный стон. Бисеза бросилась к Редди.

36
ПОСЛЕ БОЯ

Гефестион погиб.
Александр выиграл величайшее сражение в почти невероятных обстоятельствах — в новом мире, противостоя врагам, опережающим его почти на тысячу лет. Но, выйдя из битвы победителем, он потерял своего соратника, своего возлюбленного, своего единственного настоящего друга.
Александр знал, чего от него сейчас ожидают. От него ждали, что он уйдет к себе в шатер и напьется до беспамятства. Или несколько дней будет отказываться от еды и питья, и в конце концов его родня и приближенные забеспокоятся. Или даст приказ соорудить невероятно грандиозный памятник — может быть, высечь из камня громадного льва. Так рассеянно размышлял Александр.
Он решил, что не будет делать ни того, ни другого, ни третьего. Да, он будет горевать по Гефестиону, оставаясь в одиночестве. Возможно, он прикажет, чтобы всем лошадям в лагере остригли гривы и хвосты. Гомер описывал, что именно так Ахилл поступил с лошадьми, оплакивая гибель своего возлюбленного друга Патрокла. Да, так и Александр мог оплакать Гефестиона.
Но сейчас было слишком много дел.
Он шел по залитой кровью земле поля битвы, проходил мимо шатров и домов, где разместили раненых. За ним спешили взволнованные советники и Филипп, его личный лекарь, — ведь Александр и сам получил еще несколько ранений. Многие воины, конечно, были рады видеть его. Некоторые похвалялись своими подвигами в бою. Александр терпеливо выслушивал их и бесстрастно хвалил за храбрость. А другие были в шоке. Александр видел такое раньше. Эти либо сидели неподвижно и смотрели в одну точку, либо без конца повторяли свои жалкие истории. Они потом оправятся, придут в себя, так бывало всегда. Придет в себя, выздоровеет и эта окровавленная земля, когда наступит весна и снова вырастет трава. Но ничто не сотрет гнева и чувства вины в душах тех, кто уцелел при том, что их товарищи погибли. А их царь никогда не забудет Гефестиона.

Редди лежал около стены с беспомощно повисшими руками, повернутыми ладонями вверх. Залитые кровью кисти его рук походили, как казалось Бисезе, на двух вареных крабов. Из стреляной раны в нижней части левого бедра хлестала кровь.
— Нам пришлось увидеть так много крови сегодня, Бисеза.
Он еще ухитрялся улыбаться.
— Да.
Она вытащила из кармана перевязочный пакет и попыталась тампонировать рану. Но кровь упрямо просачивалась. Судя по всему, пуля, выпущенная Сейбл, повредила паховую артерию — один из главных кровеносных сосудов, по которым кровь поступала к нижним конечностям. Редди нельзя было перемещать, Бисеза не могла сделать ему переливание крови, не могла вызвать машину «скорой помощи».
Но для сантиментов времени не было. Нужно было относиться к Редди, как к сломавшейся машине, как к грузовику, у которого сорвало капот. Бисеза попыталась разорвать ткань штанины.
— Постарайся помолчать, — посоветовала она Редди. — Все будет хорошо.
— Кейси сказал бы: «дерьмо собачье».
— Кейси плохо на тебя влияет.
— Расскажи мне, — прошептал он.
— О чем?
— О том, что со мной станет... Вернее, стало бы.
— Нет времени, Редди. — Ткань наконец треснула, и перед Бисезой предстала зияющая дыра, кровавая воронка, из которой текла и текла красная жидкость. — Ну‑ка, помоги мне.
Она взяла его руки и сжала ими рану с боков, а сама запустила в окровавленную плоть пальцы.
Редди дернулся, но не вскрикнул. Он был чудовищно бледен. Кровь растеклась лужицей на полу рядом с ним — маленький близнец застывшей лужи расплавленного золота.
— Нет времени ни для чего другого. Пожалуйста, Бисеза.
— Тебя будут любить, — выговорила она, отчаянно пытаясь пережать артерию. — Ты станешь голосом нации, голосом века. Ты обретешь международную славу. Будешь богат. Ты будешь отказываться от почестей, но тебе их будут постоянно предлагать. Благодаря тебе обретет особые черты жизнь твоего народа. Ты получишь Нобелевскую премию по литературе. О тебе будут говорить, что твой голос слышен во всем мире, стоит тебе обронить хоть слово...
— Ах... — Редди блаженно улыбнулся и закрыл глаза. Бисеза передвинула пальцы. Из раны с прежней силой хлынула кровь. Он простонал: — Все эти книги, которые я никогда не напишу...
— Но они существуют, Редди. Они в памяти моего телефона. До последнего треклятого слова.
— Ну да, да... Хотя... В этом мало логики — откуда им взяться, если автор умер, не написав их... А моя семья?
Пытаться остановить кровотечение таким путем было примерно то же самое, как если бы Бисеза пробовала заткнуть дыру в водопроводной трубе, придавливая ее подушкой. Она знала, что помочь Редди можно было единственным способом: найти паховую артерию и перевязать ее.
— Редди, будет чертовски больно.
Она погрузила пальцы еще глубже в рану и расширила ее.
Редди запрокинул голову, выгнулся дугой, зажмурился.
— Моя семья. Пожалуйста, — взмолился он голосом, похожим на шелест сухой осенней листвы.
Бисеза водила пальцами внутри его ноги, ощупывала слои клетчатки, мышц, кровеносные сосуды, но никак не могла найти артерию. Видимо, при ранении сосуд сократился и ушел вверх.
— Я могла бы сделать разрез, — бормотала она. — Найти эту гадскую артерию... Но ты потерял столько крови...
Она не могла поверить, что из молодого человека уже вылилось столько крови: ею были залиты его ноги, ее руки, пол.
— Знаешь, мне больно. И холодно.
Слова он выговорил с трудом. Он был близок к шоку. Бисеза надавила на рану.
— Ты женишься и будешь долго жить со своей женой, — торопливо проговорила она. — И кажется, счастливо. У вас будут дети. Дочери. Сын.
— Да? Как я назову сына?
— Джон. Джон Киплинг. Будет большая война, она охватит всю Европу.
— С немцами, наверное. Вечно эти немцы...
— Да. Джон пойдет добровольцем в армию, будет воевать во Франции. Он погибнет.
— О... — Лицо Редди стало почти бесстрастным, но его губы дрогнули. — Хотя бы ему теперь не придется терпеть такую боль, как мне... Или нет... Опять эта логика, чтоб ее черт побрал! Как жалко, что я не понимаю... — Он открыл глаза, и она увидела, что в них отражается равнодушный шар Ока Мардука. — Свет... — сорвалось с губ Редди. — Свет утра...
Бисеза прижала окровавленную руку к его груди. Его сердце затрепетало и остановилось.

Отказавшись от помощи, Александр, держась скованно и прихрамывая, поднялся на самый верх ворот Иштар. Он устремил взгляд на восток, туда, где на равнине все еще горели костры монголов. Летучие сферы, которые люди называли Очами и которые парили в воздухе все то время, пока шло сражение, теперь исчезли — все, кроме громадного шара в храме Мардука. Вероятно, эти новые безразличные боги увидели все, что хотели.
Предстояло подготовиться к судилищам. Оказалось, что странный англичанин Сесил де Морган передавал сведения монгольским лазутчикам — в частности, благодаря этим сведениям Сейбл Джонс так быстро добралась до храма Мардука. Командир англичан Гроув и его помощники — Бисеза и Абдыкадыр — требовали, чтобы право судить предателей, де Моргана и Сейбл, было предоставлено им. Они хотели судить их по своим законам. Но Александр был царем, и он знал только один вид суда, которому могли быть подвергнуты эти люди. Де Моргана и Сейбл ожидал суд перед всем войском, которое выстроится на равнине у города. Александр уже решил их судьбу.
«Эта война еще не окончена, — думал он, — даже при том, что великий вождь Чингис мертв».
Он не сомневался в том, что в конце концов одолеет монголов. Но зачем македонянам и монголам драться на радость богам Очей, будто псам, брошенным в яму? Ведь они люди, а не звери. Возможно, был какой‑то иной путь.
Бисеза и ее друзья называли себя «современными людьми», и это забавляло Александра. Получалось, что он и его время — выцветшие истории из далекого прошлого, рассказанные усталым старикашкой. А с точки зрения Александра, эти странные, долговязые, причудливо наряженные существа из далекого и неинтересного будущего были пустым местом. Их была всего горстка в сравнении с огромными толпами македонян и монголов. О да, их смешное оружие в какой‑то моменте помогло в сражении против хана, но оно быстро иссякло, утратило мощь, а потом все вернулось к самому древнему оружию — железу, выучке и отваге. «Современные» люди не имели особого значения. У него не было сомнений в том, что живое, бьющееся сердце нового мира здесь, что оно принадлежит ему — и этим монголам.
Он всегда знал, что момент растерянности, испытанный им в сражении у реки Беас, — ошибка. Теперь эта ошибка осталась позади. Он решил, что снова отправит посольство к монголам, что главным переговорщиком назначит Евмена. Нужно предпринять еще одну попытку переговорить с монголами, поискать точки соприкосновения, общие интересы. Победив монголов, он обрел бы могущество, но объединившись с ними, он стал бы еще сильнее. В этом израненном мире не было бы силы, способной сравниться с ними. А вооруженные знаниями, принесенными Бисезой и ее друзьями, они обретали безграничные возможности в будущем.
Размышляя и строя планы, Александр вдыхал ветер, дующий с востока, из сердца всемирного континента. Ветер приносил множество запахов — в том числе и аромат времени.

Часть пятая
МИР

37
ЛАБОРАТОРИЯ

Вряд ли это можно было назвать клеткой.
Через пять лет после Разрыва и того дня, как они оказались в плену, обезьянолюди все еще находились в загородке, сделанной из обрывка маскировочной сетки, небрежно наброшенной на Око, которое так удобно повисло в этом месте. Края сетки были прижаты к земле камнями. Никто так и до удосужился поставить здесь что‑нибудь получше — правда, какой‑то умник‑вояка распорядился камни выкрасить белой краской. Всегда найдется кто‑нибудь, кого хлебом не корми, а дай занять других бесполезной работой.
Под этой сетью Мать проводила день за днем. Компанию ей составляла только быстро подраставшая Дочь. Теперь ей было почти семь лет. Ее юный разум еще не окончательно оформился, и она привыкла к той реальности, в которой выросла, — к жизни под сетью. Мать к этому привыкнуть не могла. Но была вынуждена смиряться.
Раз в день приходили солдаты и давали ей еду и воду, и убирали дерьмо. Иногда они валили ее на землю и втыкали в ее тело свои жирные пенисы. Мать воспринимала это равнодушно. Ей не было больно, и она приучилась позволять тюремщикам делать, что им заблагорассудится, но при этом она глаз не спускала с Дочери. Она понятия не имела о том, почему солдаты ведут себя так. Но даже если бы она это и понимала, она бы все равно не смогла им помешать.
Мать могла бы вырваться на волю. Она инстинктивно догадывалась, что способна это сделать. Она была сильнее любого из солдат. Она могла бы порвать сетку зубами, руками и даже ногами. Но с того дня, как их с Дочерью изловили, она не видела ни единого из своих сородичей. Через ячейки сети она не видела ни деревьев, ни желанной темно‑зеленой тени. Если бы она оказалась на воле, ей некуда было бы идти, ничто не ожидало ее, кроме дубинок, кулаков и ружейных прикладов. Ей пришлось выучить этот жестокий урок.
Нечто среднее между животным и человеком, она очень смутно воспринимала прошлое и будущее. Ее воспоминания походили на галерею, где висели яркие картины: лицо ее матери, тепло ее гнезда, сильный запах того самца, который первым взял ее, сладкая агония родов, пугающая хрупкость первого отпрыска. А в ощущениях будущего преобладало смутное видение собственной смерти, страх черноты, прячущейся за желтыми глазами кошек. Но ее воспоминания не поддавались пересказу, в них не было ни логики, ни порядка: как большинство животных, Мать жила в настоящем, потому что если не выжить в настоящем, то и прошлое, и будущее ничего не значили. А ее настоящее, эта беспомощная жизнь в плену, уже поглотила ее сознание целиком.
Она была пленницей. И все. Но у нее хотя бы была Дочь.
Но вот однажды утром кое‑что изменилось.

Первой это заметила Дочь.
Мать пробуждалась медленно. Она, как обычно, цеплялась за обрывки сна, в котором ей виделись родные джунгли. Она зевнула, широко раскрыв рот, и потянулась, распрямив длинные руки. Солнце стояло уже высоко, и она видела яркие лучи, пробивающиеся сквозь ячеи сетки.
Дочь пристально смотрела вверх. На ее лице лежал свет. Мать запрокинула голову.
Око светилось. Оно стало похоже на маленькое солнце, пойманное в сеть.
Мать встала. Бок о бок Мать и Дочь, не спуская глаз с Ока и держась ровно и прямо, пошли вперед. Мать подняла руку и протянула к Оку. Она не дотянулась до него, но шар отбрасывал тени на нее и на ее Дочь, на утрамбованную землю, служившую полом. Шар не испускал тепла, только свет.
Мать только проснулась. Ей ужасно хотелось помочиться, покакать и почиститься от клещей и блох, впившихся в кожу за ночь. Хотелось есть и пить. Но она не могла пошевелиться. Она только стояла, широко раскрыв глаза и подняв одну руку. Глаза у нее защипало от пыли и холода, но она и моргнуть не могла.
Потом она услышала негромкое хныканье. Мать даже не могла повернуть голову и посмотреть на Дочь. Она не понимала, сколько прошло времени.
Ее рука была поднята и поднесена к лицу. Она подняла руку не сознательно и смотрела на нее так, как смотрела бы на чужую руку. Пальцы сжались и разжались, согнулся и разогнулся отдельно большой палец.
Потом ее словно бы заставили поднять обе руки, посгибать их в плечах, в локтях, потом она приседала и выпрямлялась. Потом ходила вперед и назад, насколько позволяли размеры сетки — сначала выпрямившись в полный рост, потом опираясь на подогнутые кисти рук. Потом совала палец во все отверстия тела. Потом проводила кончиками пальцев по грудной клетке, по голове, по тазовым костям. Словно бы кто‑то другой делал это за нее, будто бы ощупывал ее, грубо ухаживая за нею.
На несколько секунд обезьянолюдей отпустили. Запыхавшиеся, голодные, измученные жаждой, они бросились друг к другу. Но тут невидимая хватка снова сковала их.
На этот раз у них над головой заплясали лучи света, и Дочь села на корточки на полу и стала осматривать землю и копаться в ней. Она нашла какие‑то сучки, обрывки листьев осоки. Она стала тереть сучки один о другой, она рвала и складывала листья, стукала друг о дружку найденными камешками.
Мать тем временем отправилась к сетчатой стенке. Ухватилась за ячейки и начала взбираться вверх. Сложена она была почти так же, как ее предки, обезьяны, и лазать умела намного лучше людей, взявших ее в плен. Но, забираясь вверх по сетке, она чувствовала, как ею овладевает страх: она не должна была этого делать.
И ясное дело, один солдат побежал к сетке, крича:
— Эй, ты! А ну слазь, кому говорят!
И заехал ей по лицу прикладом ружья. Она даже вскрикнуть не смогла. Несмотря на притяжение Ока, она свалилась с сетки и больно ударилась спиной о землю. Рот у нее наполнился кровью. Ощущая ее медный привкус, Мать попыталась приподнять голову.
Она увидела Дочь, сидевшую на жесткой земле. Дочь держала в руке длинный листок осоки, связанный узлом. Мать никогда ничего подобного не видела.
И снова ее вынудили встать, хотя изо рта у нее капала кровь. Она встала и уставилась на Око.
Она смутно уловила, что что‑то снова переменилось. Свечение шара стало неоднородным. По серому фону распространились более светлые горизонтальные полосы. Человеку они бы напомнили параллели, обозначающие широту на глобусе. Эти линии поднимались вверх, выше «экватора» Ока, сужались и исчезали в районе «северного полюса». Затем начали проступать другие линии, вертикальные, они тянулись от одного полюса к другому. Потом появился третий набор линий. Они тоже тянулись к полюсам, но были проведены под прямым углом к параллелям и меридианам. Изменяющаяся безмолвная картина, нарисованная серыми прямоугольниками, была красива и чарующа.
Потом возник четвертый набор линий, и Мать попыталась проследить за ними взглядом, но вдруг у нее жутко разболелась голова. И она вскрикнула.
Тогда невидимые руки снова отпустили ее, и она рухнула на землю и стала утирать слезы кулаками. И почувствовала что‑то горячее между ног. Она, оказывается, обмочилась и даже не заметила этого.
Дочь все еще стояла. Она вся дрожала, но держалась прямо и смотрела на слепящий свет, отбрасывавший сложные тени на ее маленькую мордашку. Пятый набор линий... шестой... Они лежали уже в совсем невероятных направлениях...
Дочь окаменела, ее голова запрокинулась назад, а потом она упала — негнущаяся, как бревно. Мать схватила дочку и усадив на мокрые от мочи колени, прижала к груди. Дочь обмякла и превратилась в комок податливой шерсти. Мать стала гладить ее и сунула ей в рот сосок, хотя ее тощие груди давным‑давно иссохли.
А Око и теперь следило за ними. Оно регистрировало эту связь между матерью и ребенком, оно отбирало у обезьянолюдей все ощущения. Все это было частью эксперимента.
Передышка была короткой. Вскоре Око снова излило свое ровное жемчужное сияние. Казалось, невидимые пальцы прикасаются к рукам и ногам Матери. Она оттолкнула свое дитя и снова встала и подняла лицо к неземному свету.

38
ОКО МАРДУКА

Бисеза перебралась в храм Мардука. Она принесла туда тонкий матрас и одеяла, туда ей приносили еду. Она даже поставила там биотуалет, который когда‑то взяли с борта «Пташки». Теперь она большую часть времени проводила здесь совсем одна, с ней оставался только ее телефон — и угнетающе огромная масса Ока.
Она чувствовала, что за его непроницаемой металлической кожурой кто‑то находится. Это ощущение находилось за пределами обычных чувств. Может быть, отчасти это было сродни тем ощущениям, которые можно испытать, когда тебе завяжут глаза и вытолкнут за дверь, а ты все же можешь сказать, стоишь ты под открытым небом или в комнате.
Но ощущения, что с ней рядом разумная личность, не возникало. Порой она чувствовала только, что за ней наблюдают, словно Око было всего‑навсего громадной видеокамерой. Существовал ли Наблюдатель, который, в переносном смысле, стоял за всеми Очами на Земле? Иногда Бисезе казалось, что имеет место целая иерархия разумов, восходившая вверх от простых конструкций Наблюдателей и Очей. Эта иерархическая лестница уводила в невероятные выси, она фильтровала и классифицировала дистиллят действий Бисезы, ее реакций, её «я».
Бисеза проводила все больше и больше времени, оценивая свои ощущения. Она избегала всех, в том числе и своих друзей из двадцать первого века, она старалась не видеться даже с бедолагой Джошем. Правда, она искала его общества, чтобы немного утешиться, когда ей становилось холодно и уж слишком одиноко. Но потом, несмотря на то что ее к нему искренне тянуло, Бисеза чувствовала себя виноватой, ей казалось, что она цинично использовала его.
Она старалась эти чувства не препарировать, старалась даже не решать для себя, любит она Джоша или нет. У нее было Око, и оно было центром ее мира. Так должно было быть. И она не желала делить себя ни с чем и ни с кем другим, даже с Джошем.

Бисеза стала пытаться обследовать Око методами физики.
Она начала с простейших геометрических измерений, наподобие тех, которые производил Абдыкадыр с более мелкими Очами вблизи от форта Джамруд. С помощью лазерных приборов она доказала, что знаменитое число «пи» для этого серебристого пузыря не равняется примерно трем и одной седьмой, как того требовала Эвклидова школьная геометрия и все прочие законы мира. Это число в данном случае равнялось ровно трем. Как и все остальные Очи, этот шар был пришельцем.
Бисеза не ограничилась геометрией. С отрядом македонян и британцев она вернулась в район северо‑западной границы, к месту крушения «Пташки». Лившие на протяжении многих месяцев кислотные дожди отнюдь не способствовали тому, чтобы хорошо сохранилось все, что там оставили. И все же Бисеза разыскала работающие электромагнитные датчики, действующие в диапазоне видимой части спектра, а также датчики инфракрасные и ультрафиолетовые — электронные «глаза» для шпионства в небе. Кроме того, Бисеза нашла и не сколько химических датчиков — «носов», разработанных для выявления взрывчатки и тому подобных веществ. Она взяла все, какие только могла, приборы и приспособления, детали, провода — и даже маленький биотуалет.
Она расставила оборудование в святилище храма. Она окружила Око чем‑то наподобие строительных лесов и разместила на них датчики так, чтобы они были направлены на инопланетный объект со всех сторон и чтобы были включены двадцать четыре часа в сутки. В конце концов она заполнила это древнее вавилонское святилище сетью проводов и инфракрасными лучами, и все они сходились к коробке интерфейса, на которой терпеливо стоял ее телефон. Электрической энергии в запасе было мало — только аккумуляторы, взятые с борта «Пташки», да маленькие батарейки в каждом из приборов. И вот датчики из двадцать первого века стали пристально всматриваться в невероятно превосходящий их в техническом отношении инопланетный артефакт при тусклом, дымном свете масляных вавилонских светильников, заправленных овечьим жиром.
Бисеза получила кое‑какие ответы.
Радиационные датчики из запасов оборудования с борта «Пташки» — усовершенствованные счетчики Гейгера, предназначенные для поисков незаконно хранящихся ядерных ракет, — выявили исходящие от Ока следы рентгеновских лучей высокой частоты и потоки элементарных частиц с высоким зарядом энергии. Эти результаты были мучительно скудными, и Бисеза догадывалась о том, что это — всего‑навсего утечка, что Око излучает большой спектр продуктов экзотической высокоэнергетичной радиации, но простенькие датчики с «Пташки» не способны это излучение уловить и продемонстрировать. Излучение явно являло собой следы громадных затрат энергии, оно, возможно, было результатом колоссального напряжения, требовавшегося для поддержания существования Ока в чужеродной реальности.
А еще был вопрос времени.
Пользуясь альтиметром «Пташки», Бисеза добилась отражения лучей лазера от поверхности Ока. Свет лазера отражался со стопроцентной эффективностью. Поверхность шара вела себя как идеальное зеркало. И все же лучи возвращались обратно с заметным допплеровским сдвигом. Это выглядело так, будто Око удалялось со скоростью более ста километров в час. Какую бы точку на поверхности шара Бисеза не подвергала тестированию — результат был один и тот же. Судя по этим данным, шар словно бы сжимался.
При наблюдении невооруженным глазом такого впечатления не возникало. Око, огромное и неподвижное, как всегда, висело в воздухе. Тем не менее куда‑то (вот только Бисеза не могла понять куда) эта гладкая поверхность все же двигалась. Она подозревала, что в каком‑то смысле существование Ока развивается в таких направлениях, какие она оценить и увидеть не в силах, а ее приборы не в состоянии замерить.
«Если это, конечно, возможно, — размышляла Бисеза, — вероятно, есть всего одно Око, спроецированное в мир из какого‑то более высокого измерения, — так пальцы руки пронзают поверхность воды в луже».
Но порой она думала о том, что все эти эксперименты она выполняет только ради того, чтобы отвлечься от главного — от того, что ей подсказывала интуиция.
— Возможно, я подхожу к Оку со слишком человеческими мерками, — сказала Бисеза своему телефону. — Почему за всем этим обязательно должен быть разум, хоть в чем‑то похожий на мой?
— Подобные вопросы занимали Дэвида Юма*, — пробормотал телефон. — «Диалоги о естественной религии»... Юм спрашивал, почему мы должны обращаться к «разуму» как организующему принципу Вселенной. Он, конечно, имел в виду традиционные подходы к трактовке Бога. Может быть, — рассуждал он, — тот порядок, который мы ощущаем, просто «возникает». «Многое известно нам a priori, и материя может содержать источник или движущую силу порядка, зарождающегося внутри себя самого — таков и разум». Вот так он писал за целое столетие до того, как Дарвин доказал, что бессмысленная материя способна самоорганизовываться.
— Так ты считаешь, что я подхожу к Оку с антропоморфными мерками?
— Нет, — ответил телефон. — Мы не знаем иного способа формирования подобного объекта, как только за счет разумного действия. Пожалуй, самая простейшая гипотеза — предположение о том, что тут поработал чей‑то разум. Кроме того, ощущения, о которых ты рассказываешь, вероятно, основаны на какой‑то физической реальности — даже если они и не затрагивают твоих чувств. Твое тело, твой мозг являются по‑своему сложнейшими приборами. Вероятно, испытывает на себе какое‑то воздействие Ока тонкая электрохимическая структура, лежащая в основе твоего сознания. Это не телепатия — но это может быть реально.
— А ты чувствуешь, что тут что‑то есть?
— Нет. Но я же не человек, — вздохнул телефон. Иногда у Бисезы возникали подозрения, что телефон нарочно пичкает ее этими озарениями.
— Око словно бы загружает в меня информацию, бит за битом. Но мой разум, мой мозг просто не в состоянии эту информацию воспринять. Это примерно то же самое, как если бы я попыталась программу современной виртуальной реальности запихнуть в разностную машину Бэббиджа*.
— Этому сравнению я могу посочувствовать, — сухо проворчал телефон.
— Я не хотела тебя обидеть.
Порой она просто сидела в помпезном обществе Ока и ее мысли витали где угодно.
Она не переставала думать о Майре. Время шло, месяцы складывались в годы. Разрыв — единичное необычное происшествие — уходил в прошлое, и Бисеза чувствовала, что все более и более вживается в этот новый мир. Иногда в этом унылом древнем храме ее воспоминания о двадцать первом веке казались абсурдными, невероятно кричащими и вычурными, словно ложный сон. Но чувство утраты Майры не проходило.
Все было совсем не так, как если бы Майру у нее каким‑то образом отняли, и теперь она жила в какой‑то другой части мира. Бисеза не утешалась, пытаясь вообразить себе, сколько Майре теперь лет, как она выглядит, хорошо ли учится в школе, чем бы они могли заниматься вместе, если бы воссоединились. Ни одна из этих ситуаций, нормальных с человеческой точки зрения, тут не годилась, потому что Бисеза не знала, в одном ли времени они существуют с Майрой. Не исключался и такой вариант, что во множестве фрагментированных миров существует множество копий Майры, и некоторые из них не расставались там с копиями Бисезы. И как, спрашивается, она должна была к этому относиться? Разрыв был сверхчеловеческим событием, и утрата, от которой страдала Бисеза, тоже была сверхчеловеческой, и по‑человечески она с ней справиться не могла.
Она лежала на матрасе и думала, думала, думала ночь напролет и чувствовала, как Око следит за ней, как оно впитывает ее беспомощную тоску. Она ощущала присутствие чужеродного разума, но в нем не было сострадания, не было жалости — ничего, кроме высокопарного взгляда с высот Олимпа.
Иногда она вскакивала и начинала колотить кулаками по бесстрастной оболочке Ока или швыряла в него пригоршни вавилонских камешков.
— Ты этого хотело, да? Ты за этим явилось сюда, Око, для этого ты разорвало на куски наш мир и наши жизни? Ты пришло, чтобы растерзать мое сердце? Почему ты не отправишь меня домой? 
В такие мгновения она ощущала что‑то вроде ответной реакции, смутно напоминающей отзвуки эха под куполом махины кафедрального собора, где ее жалкие крики теряли громкость и значение.
Но иногда ей казалось, что кто‑то слушает ее.
И очень редко — какими бы бесстрастными ей ни представлялись эти существа — она чувствовала, что они все же могут ответить на ее мольбы.

В один прекрасный день телефон прошептал:
— Пора.
— Что «пора»?
— Я должен перейти в режим ожидания.
Она ждала этого. Память телефона содержала большой объем бесценных и невосполнимых данных — не только результатов наблюдений за Оком и запись многих событий после Разрыва. В памяти сохранилось и множество сокровищ прежнего, исчезнувшего мира — в частности, произведения бедняги Редди Киплинга. Но эти данные некуда было перегрузить, их невозможно было даже распечатать. Когда Бисеза ложилась спать, она отдавала телефон бригаде британских писарей, и они под наблюдением Абдыкадыра вручную копировали кое‑какие документы, графики и карты. Это было все‑таки лучше, чем ничего, но представляло собой сущий мизер в сравнении с полным объемом памяти телефона.
В общем, Бисеза договорилась с телефоном о том, что когда его аккумуляторная батарея «сядет» до определенного критического уровня, он переключится в режим ожидания. Этот режим требовал минимальных затрат энергии для сохранения данных на неопределенно долгое время — до тех пор, пока новая цивилизация на Мире не разовьется настолько, что будет способна оценить бесценные «воспоминания» телефона. — И тогда мы тебя оживим, — пообещала Бисеза телефону.
Все это было вполне логично. Но вот этот момент настал, и Бисеза медлила. В конце концов, этот телефон был ее спутником с тех пор, как ей исполнилось двенадцать.
— Ты должна всего‑навсего нажать на кнопочки, чтобы меня отключить, — напомнил ей телефон.
— Знаю.
Она взяла телефон в руку и, заливаясь слезами, набрала нужную комбинацию клавиш. Перед там как нажать последнюю клавишу, она помедлила.
— Прости, — проговорил телефон.
— Ты не виноват.
— Бисеза, мне страшно.
— Не надо бояться. Если придется, я тебя замурую и оставлю для археологов.
— Я не об этом. Меня раньше никогда не отключали. Как думаешь, мне будут сниться сны?
— Не знаю, — прошептала она.
Она нажала клавишу, и экран телефона, светившийся зеленым в полумраке святилища, почернел.

39
ЭКСПЕДИЦИИ

После шестимесячной вылазки в южную Индию Абдыкадыр вернулся в Вавилон.
Евмен повел его на экскурсию по возрождавшемуся городу. День выдался холодный, хотя была середина лета, судя по утверждениям вавилонских астрономов, которые упорно продолжали наблюдать за движением звезд и планет по новому небу. Дул прохладный ветер, и Абдыкадыр, поежившись, обхватил себя руками.
Он пробыл несколько месяцев вдали от Вавилона, и на него произвели большое впечатление последние перемены; горожане трудились не покладая рук. Александр поселил в Вавилоне, лишившемся значительной части населения, кое‑кого из своих военачальников и ветеранов, а одного из главных полководцев назначил градоправителем, и тот делил эту должность вместе с представителем прежней вавилонской правящей верхушки. Эксперимент, судя по всему, имел положительный результат; жители города, в котором теперь македонские воины смешались с вавилонской знатью, более или менее неплохо уживались друг с другом.
Много споров было о том, как поступить с городскими районами на западном берегу Евфрата, превратившимися в руины. Для македонян это была пустошь, бросовая земля. Для людей из девятнадцатого и двадцать первого веков — ценнейшее место с точки зрения археологии, где, вероятно, позднее можно было отыскать какие‑то ответы на вопрос о том, как и что происходило, когда гигантский хронологический катаклизм поделил город на две части. Очевидный для всех компромисс состоял в том, чтобы пока оставить эту часть Вавилона нетронутой. Но ниже по течению реки, неподалеку от города, воины Александра расширили русло Евфрата и превратили его в большую естественную гавань, достаточно глубокую для того, чтобы в нее могли заплывать морские корабли. Эти корабли сейчас строили из местного дерева в наспех обустроенных сухих доках. На берегу водрузили даже небольшой маяк, освещаемый масляными лампами, позади которых поставили зеркала, изготовленные из отполированных до блеска щитов.
— Потрясающе! — вырвалось у Абдыкадыра. Они стояли у парапета набережной новой гавани, по акватории которой уже сновали легкие лодки.
Евмен сказал, что Александр понимает, как важны для сплочения империи быстрый транспорт и налаженная связь.
— Царю нелегко дался этот урок, — сухо проговорил секретарь.
За пять лет он выучился, немного запинаясь, говорить по‑английски. Абдыкадыр не слишком уверенно, но все же начал осваивать древнегреческий, так что теперь, время от времени сбиваясь то на один, то на другой язык, они могли обходиться без переводчиков. Евмен продолжал:
— Успешный поход Александра по Персии во многом объяснялся качеством имперских дорог. Как только мы добрались до мест на востоке, где эти дороги обрывались, пехотинцы поняли, что дальше не пройти, каковы бы ни были грандиозные планы царя. И нам пришлось остановиться. Но океан — дорога богов, и не надо труда, чтобы ее проложить.
— Все равно не верится, что вы столько всего успели за такое короткое время...
Абдыкадыру, озиравшему эту огромную строительную площадку, стало немного стыдно. Пожалуй, его не было здесь слишком долго.
Но он получил большое удовольствие от собственной экспедиции. В Индии отряд Абдыкадыра прорубил дорогу через густые джунгли. На пути им встретилось немало экзотических растений и животных — но очень мало людей. Подобные экспедиционные отряды были посланы на восток, на север, на юг, по Европе, Азии и Африке. Составление карт этого нового, интересного и богатого мира словно бы заполняло в сердце Абдыкадыра пустоту, образовавшуюся после утраты мира прежнего. Кроме того, путешествия помогали ему немного забыть о физической и психологической травмах, полученных во время сражения с монголами. Возможно, он с такой страстью погрузился в исследование внешнего мира, чтобы отвлечься от бурь, происходивших в мире внутреннем. А может быть, он просто слишком давно не занимался выполнением своих непосредственных обязанностей.
Он отвернулся от города и посмотрел на юг, где зеленые поля расчерчивала блестящая сеть оросительных каналов. Вот где велась настоящая мирная работа — выращивание будущего урожая. В конце концов, эта местность именовалась «Плодородным Полумесяцем», именно здесь зародилось организованное земледелие, и когда‑то эти обработанные поля давали треть продовольствия для Персидской империи. Трудно было придумать лучшее место для возрождения земледелия. Но по полям Абдыкадыр уже прошелся и знал, что дела там идут не слишком хорошо.
— Все из‑за этого несносного холода, — пожаловался Евмен. — Пусть астрономы с пеной у рта твердят, что сейчас — середина лета, но я такого лета не припомню... Да еще саранча и прочие насекомые...
Программа восстановления была и в самом деле грандиозна, пусть и разворачивалась она не слишком быстро. Задача спасти Вавилон от монголов осталась далеко позади, и в ближайшем будущем угроз с их стороны опасаться не стоило. Посланники Александра сообщали, что монголы, судя по всему, ошеломлены тем, как внезапно опустел Китай к югу от их границы. Пятьдесят миллионов человек словно испарились. Война с монголами стала большим приключением — но она только отвлекла всех от главного. Выиграв сражение, и британцы, и македоняне, и члены экипажа «Пташки» испытали нечто вроде опустошения. Всем и каждому в Вавилоне пришлось встать лицом к лицу с неприятной правдой о том, что после этого сражения никто из них не возвратится домой.
Еще какое‑то время все они должны были привыкать к мысли о том, что существует иная цель: строительство нового мира. И Александр, с присущей ему энергией и несгибаемой волей, стал средоточием осознания и распространения этой идеи.
— А сам царь сейчас чем занимается?
— Вот этим.
Евмен с гордостью указал на церемониальный центр города.
Абдыкадыр увидел, что там расчищена большая площадка и закладываются нижние уровни постройки вроде нового зиккурата.
Он присвистнул:
— Похоже, это здание будет соперничать с самой Вавилонской башней!
— Быть может. На самом деле это монумент в честь Гефестиона. Но он будет служить и более глубокой цели. Этот монумент увековечит нашу память о том мире, который мы потеряли. Эти македоняне всегда были большими мастерами погребальных дел! А Александру, судя по всему, не терпится превзойти те грандиозные гробницы, которые он когда‑то видел в Египте. Правда, при том, как идут дела на полях, нам трудно кормить строителей, так что работа идет медленно.
Абдыкадыр вгляделся в тонкие черты лица грека.
— У меня такое чувство, будто вы меня хотите о чем‑то спросить.
Евмен улыбнулся.
— А у меня такое чувство, что ты отчасти грек. Абдыкадыр, хотя жена царя, Роксана, родила сына — мальчику сейчас четыре года, и у нас есть наследник, но для нас очень важно, чтобы Александр был жив и здоров еще несколько лет.
— Конечно.
— Но этого, — произнес Евмен, имея в виду доки и поля, — ему мало. Царь непростой человек, Абдыкадыр. Кому это знать, как не мне. Он, бесспорно, македонянин, и он пьет, как македонянин. Но он способен к холодному расчету, как перс, а может быть и государственным деятелем с поразительной интуицией — как грек, рожденный в одном из полисов!
Но при всей мудрости у Александра сердце воина, и в нем сражаются завоевательские инстинкты с желанием создать империю. Думаю, он сам это не всегда осознает. Он был рожден для того, чтобы сражаться с людьми, а не для того, чтобы истреблять саранчу на полях или вычищать ил из каналов. Надо посмотреть правде в глаза: тут не так много людей, способных сражаться! — Грек склонил голову к Абдыкадыру. — Дело в том, что управление Вавилонией передано горстке приближенных. Мне, Пердикке, капитану Гроуву. — Пердикка был одним из давних боевых соратников Александра и одним из самых верных товарищей. Он теперь командовал пехотинцами и имел титул, который Гефестион получил незадолго до своей гибели. Этот титул у персов был бы равен визирю. Евмен подмигнул Абдыкадыру. — Им нужен мой греческий ум, понимаешь? А мне нужны македоняне, чтобы они выполняли работу. Конечно, у каждого из нас есть свои сторонники — и особенно у Пердикки! Есть группировки, заговоры — так было всегда. Но покуда над нами возвышается Александр, мы довольно неплохо трудимся вместе. Нам всем нужен Александр. Новому Вавилону нужен царь. Но...
— Но Вавилону не нужно, чтобы Александр торчал здесь, мучаясь бездельем, чтобы он тратил людскую силу на возведение грандиозных монументов в то время, когда важнее обрабатывать поля. — Абдыкадыр усмехнулся. — Вы хотите, чтобы я его отвлек?
Евмен покачал головой.
— Я бы не назвал это так, — уклончиво проговорил он. — Но Александр выражал любопытство по поводу того, стоит ли овладевать большим миром, о котором ты нам рассказывал. И еще я думаю, что он хочет навестить своего отца.
Своего божественного отца, Амона, который также является Зевсом — в святилище посреди пустыни. Абдыкадыр присвистнул.
— Это будет та еще прогулочка! — Евмен улыбнулся.
— Тем лучше. Но еще я хотел сказать о Бисезе.
— Знаю. Она все еще торчит в храме, не отходит от этого треклятого Ока.
— Уверен, эта работа бесценна. Но мы не хотим, чтобы она угасла из‑за этой работы. Вас, людей из будущего, так мало. Возьми ее с собой. — Евмен улыбнулся. — Я слышал, что Джош возвратился из Иудеи. Возможно, он мог бы ее отвлечь...
— Ну вы и хитрец, секретарь Евмен!
— Каждый должен исполнять свой долг, — невозмутимо ответствовал Евмен. — Пойдем. Я покажу тебе верфи.
Святилище храма стало похоже на крысиную нору, заплетенную кабелями и проводами, заставленную аппаратурой, вынутой из разбившегося вертолета. Некоторые из устройств были сильно поцарапаны, поскольку их чуть ли не «с мясом» выдирали из приборной панели, другие обгорели при пожаре, вспыхнувшем на борту после падения вертолета. Вся эта паутина окружала Око. Бисеза словно бы пыталась не изучать его, а поймать в ловушку. Но Абдыкадыр понимал, что в ловушку попала она сама.
— Разрыв был событием физического порядка, — решительно проговорила Бисеза. — И не важно, какой мощности сила за этим стояла. Это физика, а не магия, не что‑то сверхъестественное. Поэтому это явление должно объясняться с точки зрения законов физики.
— Но, — возразил Абдыкадыр, — совсем не обязательно речь должна идти о нашей физике.
Бисеза усталым взглядом обвела храмовое святилище. Она так жалела о том, что теперь с ней нет телефона. Он бы, глядишь, что‑то ей объяснил.
Абдыкадыр и Джош — испуганный, с широко распахнутыми глазами — устроились в уголке святилища. Бисеза знала, что Джош ненавидит это место — и не только из‑за того, что здесь висит зловещее Око, а потому, что Око отбирало ее у него. Сейчас Джош пил из фляжки чай с молоком, по‑английски, а Бисеза пыталась объяснить ему и Абдыкадыру суть своих новых предположений насчет Ока и Разрыва.
Бисеза сказала:
— При Разрыве были повреждены пространство и время. Они разорвались, а потом снова соединились. Это нам известно, и мы это способны понять. Пространство и время в каком‑то смысле реальны. Пространство‑время, например, можно искажать с помощью достаточно сильного гравитационного поля. Эта «материя» прочна, как сталь, но все‑таки это возможно...
Но если пространство‑время — это материя, то из чего она состоит? Если присмотреться получше — или если подвергнуть эту материю достаточно сильному искажению и складыванию... в общем, увидишь что‑то вроде зернистости. То есть пространство и время представляют собой нечто вроде тканого ковра. Фундаментальными составляющими этого ковра являются струны — микроскопические струны. Эти струны вибрируют, а виды вибраций и тон струн — это частицы и энергетические поля, наблюдаемые нами, и это их свойства — например, масса. Струны могут вибрировать по‑разному, они могут издавать множество нот, но некоторые из них, имеющие самый высокозаряженный строй, не звучали со времени зарождения Вселенной.
Вот так. Но струнам нужно пространство, чтобы вибрировать — не наше собственное пространство‑время, которое представляет собой музыку струн, но некое абстрактное пространство. Многомерный пласт. Стратум.
Джош нахмурил брови. Ему явно было непросто понимать ее.
— Продолжай.
— То, как устроен пласт, его топология управляет поведением струн. Это что‑то вроде скрипичной деки. Красивый образ, если задуматься. Топология — это крупномасштабное качество Вселенной, но оно определяет поведение материи в мельчайшем масштабе.
Но представьте себе, что взяли и просверлили в деке дыру — произвели изменения в структуре пласта‑подложки. Сразу возникнут изменения в звучании струн.
Абдыкадыр сказал:
— Эффект этого изменения мы и наблюдаем в мире...
— Вибрации струн управляют самим существованием и качествами частиц и полей, составляющих наш мир. Как только изменяется звучание струн — меняются и эти качества. — Бисеза пожала плечами. — Например, может изменяться скорость света.
Она рассказала о допплеровских сдвигах при измерениях отражения света от поверхности Ока Мардука. Вероятно, это явление служило проявлением изменений на уровне стратума.
Джош наклонился вперед и очень серьезно спросил:
— Но Бисеза, как же быть с казуистикой? Существует буддийский монах, о котором рассказывал Николай. Старик, живущий бок о бок с самим собой — подростком. А если бы этот старик‑лама вздумал убить мальчика — тогда и он сам бы перестал существовать, исчез бы? А еще есть бедолага Редди. Он погиб и, следовательно, не сможет написать те рассказы и стихи, которые, как ты утверждаешь, хранятся в памяти твоего телефона! Что скажет твоя физика струн и скрипичных дек об этом?
Она вздохнула и потерла пальцами лоб.
— Мы говорим о разорванном пространстве‑времени. Тут другие правила. Джош, ты знаешь, что такое — черная дыра? ... Представь себе, что звезда сжимается, становится такой плотной, что ее гравитационное поле сильно возрастает, и в конце концов даже самая мощная ракета не может преодолеть притяжение этого поля. В итоге это притяжение не в силах преодолеть даже свет. Джош, черная дыра — это прореха в правильно сотканном ковре пространства‑времени. Она поедает информацию. Если я брошу какой‑то объект в черную дыру — камень или последнее издание полного собрания сочинений Шекспира, все равно — почти вся информация об этих предметах утратится безвозвратно. Останется только масса, заряд и скорость вращения.
Так вот. Интерфейсы между отдельными участками Мира, выхваченными из разных эпох, конечно, не походили на горизонты событий* черных дыр. Но они были разрывами в ткани пространства‑времени. И возможно, информация каким‑то образом утрачена. Вот откуда взялась казуистика. Я думаю, что на Мире постепенно формируется новая реальность. Образуются новые причинно‑следственные цепочки. Но эти цепочки — часть этого мира, этой реальности, они не имеют никакого отношения к миру былому... — Она потерла усталые глаза. — Лучше не скажу. Невесело, правда? Самая продвинутая физика не дает нам ничего, кроме красивых образных сравнений.
Абдыкадыр осторожно проговорил:
— Ты должна все это записать. Скажи Евмену, пусть приставит к тебе писца, чтобы он все это записывал.
— На древнегреческом? Бисеза гулко рассмеялась. Джош вмешался.
— Мы про Разрыв все время рассуждаем с позиции «как». Но я никак не могу понять «почему». 
— О, у этого была цель, — ответила Бисеза и укоризненно глянула на Око. — Просто мы пока еще не выяснили, какая. Но они где‑то есть — за Очами, за всеми Очами. Они следят за нами. Может быть, играют нами.
— Играют?
Бисеза проговорила:
— Ты разве не замечал, как то Око, на которое наброшена сеть, экспериментирует с обезьянолюдьми? Они носятся по своей треклятой клетке, как крысы с датчиками в голове.
Джош задумчиво произнес:
— Может быть, Око пытается... — Он беспомощно развел руками. — Как‑то их стимулировать. Поднять на более высокий уровень развития.
— Ты им в глаза посмотри, — холодно отозвалась Бисеза. — Какое уж тут повышение уровня. Да нет, они просто соки высасывают из этих бедняжек. Очи здесь не для того, чтобы давать. Они здесь, чтобы отбирать.
— Но мы — не обезьянолюди, — заметил Абдыкадыр.
— Верно. Но может быть, над нами они экспериментируют более тонко. Может быть, особенности Ока — такие, как его неэвклидова геометрия, — представляют для нас всего лишь коробку с головоломками. А ты думаешь, это просто совпадение, что Александр Македонский и Чингисхан столкнулись здесь? Чтобы два величайших полководца в истории Евразии встретились в бою случайно? Да они смеются над нами. Может быть, они только для того всю эту чертовщину и затеяли — чтобы над нами похихикать.
— Бисеза, — Джош взял ее за руки, — ты считаешь, что Очи — ключ ко всему происходящему. Что ж, я тоже так думаю. Но ты позволяешь этой работе разрушать тебя. Что от этого хорошего?
Она встревоженно посмотрела на него, перевела взгляд на Абдыкадыра.
— Что вы задумали, выкладывайте. Абдыкадыр рассказал ей о запланированном Александром походе в Европу.
— Пойдем с нами, Бисеза. Такое приключение!
— Но Око...
— Оно никуда не денется и дождется твоего возвращения, — заверил ее Джош. — Можно кого‑то другого приставить к нему, чтобы продолжать твои наблюдения.
Абдыкадыр добавил:
— Обезьянолюди не в состоянии покинуть свою клетку. А ты человек. Покажи этой штуковине, что она не может тобой управлять, Бисеза. Выйди из клетки.
— Дерьмо собачье... — устало проговорила Бисеза. И добавила: — Кейси.
— Что‑что?
— Придется Кейси взять на себя эту лабораторию. Не кому‑то же из македонян это поручать. И не кому‑то из британцев — это будет еще хуже, потому что британец будет уверен в том, что во всем тут разбирается. Абдыкадыр и Джош переглянулись.
— Он согласится — только сказать ему об этом должен не я, — выпалил Джош.
Бисеза сердито зыркнула на Око.
— Я вернусь, подонки. И не обижайте Кейси. Не забывайте: я пока рассказала им про вас меньше, чем знаю...
Абдыкадыр нахмурился.
— Бисеза? Что ты имеешь в виду? «Что я могла бы узнать дорогу домой».
Но она не могла пока сказать об этом. Она решительно поднялась.
— Когда отбываем?

40
ЛИЧНОЕ МОРЕ

Путешествие должно было начаться в Александрии. Предстояло непростое плавание против часовой стрелки вдоль побережья Средиземного моря. Отплыв из Египта, корабли должны были направиться к северу, а потом плыть на запад вдоль южного берега Европы — до Гибралтарского пролива, а потом обратно, вдоль северного побережья Африки.
Этот царь никогда и ничего не делал «чуть‑чуть». В конце концов, он был Александром Великим. И его странствие по Средиземному морю, которое его советники за глаза именовали не иначе как «личным морем Александра», не стало исключением.
Александр ужасно расстроился, обнаружив, что город, заложенный им в дельте Нила, его Александрия‑на‑Ниле, уничтожена Разрывом. Но он не дрогнул и распорядился, чтобы несколько подразделений его войска тут же приступили к закладке нового города на том же месте, по плану исчезнувшей Александрии. Своим инженерам он велел начать строительство нового канала между Суэцким заливом и Нилом. Кроме того, он приказал в спешном порядке обустроить временную гавань в Александрии, и многие корабли из числа построенных в Индии проплыли по Суэцкому заливу. Там их вытащили на берег, разобрали на части и доставили в Александрию.
К изумлению Бисезы, всего через пару месяцев в гавани строящейся заново Александрии уже вновь был собран флот и готов к отплытию. После двухдневного празднования, жертвоприношений и пира в шатровом городке, где поселились строители города, флот отчалил от пристаней.
Поначалу на Бисезу, впервые за пять лет оторвавшуюся от Ока Мардука, плавание действовало удивительно расслабляюще. Она проводила много времени на палубе, смотрела на проплывающие мимо берега или слушала непростые споры представителей разных цивилизаций. Даже на море смотреть было любопытно. В ее время Средиземноморье, приходящее в себя после многих десятилетий загрязнения, превратилось в гибрид природного заказника и национального парка. Море было огорожено громадными невидимыми электрическими и звуковыми барьерами. А теперь оно кишело всякой живностью, и Бисеза уже видела здесь дельфинов и китов. Как‑то раз ей показалось, что она увидела торпедообразный силуэт гигантской акулы. Такие здоровенные в ее время точно не водились.
А вот тепла не стало. Часто по утрам Бисеза вдыхала морозный воздух. С каждым годом становилось все холоднее, правда наверняка сказать было трудно, и она жалела о том, что они с самого начала не додумались вести наблюдение за погодой и делать записи. Но несмотря на прохладу, Бисеза обнаружила, что от солнца нужно беречься. Британцы надевали на голову завязанные на уголках узлами носовые платки, и даже смуглые македоняне порой обгорали. На царских кораблях поставили навесы из плотных тканей, лекари Александра экспериментировали с мазями из ослиного жира и пальмового сока для защиты от ставших вдруг такими агрессивными лучей солнца. Грозы и ливни, бушевавшие в первые дни после Разрыва, давно утихли, но с климатом явно творилось что‑то неладное.
Странные вещи происходили и по ночам. Под шатровыми навесами на палубах Александр и его приближенные всю ночь пили вино. А Бисеза находила для себя тихий уголок на палубе и смотрела на проплывавшую мимо землю, на которой чаще всего нельзя было разглядеть ни единого огонька. Если небо было ясным, Бисеза смотрела на звезды, на немного изменившиеся созвездия. Но очень часто она видела северные сияния — гигантские стены, полотнища и занавесы, сотканные из света. Эти трехмерные красоты повисали над темным ночным миром. Бисеза никогда не слышала, чтобы полярные сияния кто‑то видел на таких низких широтах, и у нее было неприятное ощущение при мысли о том, что это может означать. Разрыв не носил косметического характера, но он мог проникнуть глубоко в ткань мира.
Иногда с нею рядом садился Джош. А иногда, если македоняне не бушевали и не пировали, они отыскивали темный уголок и занимались любовью или просто лежали обнявшись.
Но большую часть времени она проводила в одиночестве. Она догадывалась, что ее друзья правы, что ей грозила опасность потерять себя рядом с Оком. Ей снова нужно было вернуться к людям, но Джош мешал ей. Она понимала, что опять причиняет ему боль.

Главной целью путешествия было обследование нового мира, и каждые несколько дней Александр отправлял на берег отряды. Небольшие группы, составленные из иранцев, колониальных греков и македонян, подвижных, смелых, горящих желанием действовать, как нельзя лучше годились для этой цели. К каждому отряду было приставлено по несколько британцев, а также землемеры и картографы.
Правда, первые сообщения оказались удручающими. С самого начала исследователи сообщали о разных чудесах — об образовании странных скал, об островах с необычной растительностью и еще более необычными животными. Но все эти чудеса были продуктами природы, а от следов деятельности человека мало что осталось. Древняя цивилизация Египта, к примеру, исчезла без следа. Громадные блоки монументальных построек даже не были высечены из массивов песчаника, в Долине Царей не было видно никаких признаков людей. Только несколько пугливых созданий, похожих на шимпанзе, которых британцы называли обезьянолюдьми, ютились на островках леса.
На душе стало легче, когда корабли поплыли мимо берегов Иудеи. От Назарета и Вифлеема, правда, не осталось и следа — и ни следа Христа и его Страстей. Но ближе к Иерусалиму под руководством британских инженеров был дан старт маленькой промышленной революции. Джош и Бисеза посетили литейные цеха и верфи, где веселые британцы и работающие до седьмого пота рабочие‑македоняне, а также несколько весьма способных подмастерьев‑греков сооружали похожие на здоровенные чайники пароходы и проводили пробные поездки модели паровоза по участку железной дороги. Инженерам приходилось учиться общаться на древнегреческом языке, пересыпанном такими словами, как «коленчатый вал» или «давление пара».
И повсюду царило желание закончить работу поскорее, пока не растерялись воспоминания и навыки первого поколения, перенесенного через линию Разрыва. Но сам Александр, воин до мозга костей, когда речь заходила о техническом прогрессе, становился скептиком. Нужно было закончить сооружение модели для того, чтобы произвести на него впечатление. Конструкция чем‑то походила на «эолипиль» Герона. Был в прежнем времени такой изобретатель разных механических диковинок в Александрии. Паровое судно с двумя скошенными патрубками, из которых выходил пар и которые вертелись, как насадка на шланге для опрыскивания газонов. А вот Евмен сразу увидел потенциальные возможности применения этой новой формы энергии.
Работа была тяжелая. В распоряжении британцев имелось совсем немного необходимых инструментов, а промышленную инфраструктуру пришлось поднимать в буквальном смысле от земли — включая устройство копей для добычи угля и железной руды. По подсчетам Бисезы, должно было потребоваться еще лет двадцать для того, чтобы можно было собрать паровой двигатель такой же мощности и эффективности, как, скажем, двигатель Джеймса Уатта.
— И все‑таки все начинается снова, — радовался Абдыкадыр. — Вскоре повсюду во владениях Александра заработают помпы, руду и уголь будут добывать все с большей глубины, по Средиземноморью начнут курсировать пароходы, а через Азию лягут длинные линии железных дорог, они протянутся до самой монгольской столицы. Этот новый Иерусалим станет главным цехом мира.
— Редди это понравилось бы, — сказал Джош. — Он всегда обожал машины. Он говорил, что машины — словно новая порода живых существ. И еще Редди говорил, что транспорт — это и есть цивилизация. Если континенты удастся соединить между собой с помощью пароходов и поездов, то, может быть, в этом новом мире больше не будет войн, исчезнут нации и останется только одна чудесная нация — человечество!
Абдыкадыр шутливо заметил:
— Транспорт — основа цивилизации? Это что‑то новенькое! Раньше вроде бы основой цивилизации канализация была.
— И канализация тоже!
Бисеза любовно сжала руку Джоша.
— Твой оптимизм — как укол кофеина, Джош. — Он нахмурил брови.
— Я сочту это комплиментом. — Абдыкадыр покачал головой.
— Но новый мир будет совсем не таким, как наш. Их — македонян — намного больше, чем нас. Если возникнет новое всемирное государство, главным языком в нем станет древнегреческий — если не монгольский. И очень может быть, что главной религией в этом государстве станет буддизм...
В мире, лишившемся пророков, огромный интерес как у монголов, так и у македонян вызывала странная пара хронодвойняшек, обитавших в своем храме посреди азиатской пустыни. Зацикленная жизнь ламы выглядела идеальной метафорой как для обозначения самого Разрыва, так и для того странного состояния, в котором мир оказался после этого события. Не наблюдалось в этом и противоречий с той религией, которую ненавязчиво проповедовал лама.
— О, — восторженно проговорил Джош, — как бы мне хотелось перенестись на два‑три столетия вперед и посмотреть, что вырастет из тех семян, которые мы теперь сеем!
Но по мере того как путешествие продолжалось, такие мечты, как создание империй и покорение миров, стали казаться воистину жалкими.

Греция была пуста. Как старательно разведчики Александра ни обшаривали густые заросли леса, которым поросла большая часть полуострова, они не находили никаких следов великих городов. Ни Афин, ни Спарты, ни Фив. И вообще людей здесь было крайне мало. Исследователи видели только горстку дикарей и несколько существ, которых они называли «недолюди». Более с надеждой, нежели с ожиданием Александр отправил отряд разведчиков севернее, в Македонию, чтобы те посмотрели, не уцелело ли что‑нибудь на его родине. Через несколько недель разведчики вернулись и вести принесли неутешительные.
— Похоже, — произнес Александр с суховатой грустью, — теперь в Греции больше львов, чем философов.
«Да и львам несладко», — с грустью мысленно добавила Бисеза.
Где бы они ни побывали, всюду перед ними представали картины экологических катастроф. Греческие леса увядали, их заменяли поросшие колючими кустами пустоши. В Турции внутренние районы совсем лишились какой бы то ни было растительности, там лежала только ржаво‑коричневая земля.
— Красная, как на Марсе, — сказал он после того, как принял участие в одной из вылазок. А когда они осматривали остров, прежде именовавшийся Критом, — Джош спросил:
— Вы обратили внимание, как мало тут птиц? Трудно было точно оценить масштаб потерь, потому что никто не знал и не мог узнать, кому и чему удалось преодолеть барьер Разрыва. Но Бисеза подозревала, что того и гляди должно начаться глобальное вымирание. О причинах можно было только догадываться.
— Одно только перемешивание разных эпох наверняка принесло огромный вред, — сказала как‑то раз Бисеза.
Джош заспорил с ней.
— Но — мамонты в Париже! Саблезубые тигры в Римском Колизее! Мир — это калейдоскоп, составленный из разных кусочков, но ведь калейдоскоп — это невероятно красиво!
— Да, но как только происходит смешивание популяций, сразу происходит исчезновение каких‑то видов: когда образовался сухопутный мост между Северной и Южной Америками, когда люди стали перевозить крыс и коз и прочих животных по всему свету. Так должно произойти и здесь. Ведь тут теперь есть существа из глубин эпохи Оледенения, и они живут бок о бок с грызунами из современных городов при климатических условиях, которые не годятся ни тем ни другим. Кто бы ни перескочил через Разрыв, он старается изничтожить своих соседей, а кто‑то, в свою очередь, изничтожает его.
— Совсем как мы, — мрачно констатировал Абдыкадыр. — Нам ведь тоже не по силам перемешаться, да?
Бисеза пожала плечами.
— Наверняка происходят какие‑то столкновения, удары. Может быть, этим и объясняются массовые миграции насекомых — это симптом экологии, у которой поехала крыша. Через старые границы могут распространяться и болезни. Я, честно говоря, даже немного удивлена тем, что у нас пока не разразились настоящие эпидемии.
Абдыкадыр высказал предположение:
— Просто плотность населения слишком маленькая. Но тут нам, можно считать, повезло...
— Но не слышно птичьего пения в листве деревьев! — жалобно воскликнул Джош.
— Птицы — это сигнализация, Джош, — не утешила его Бисеза. — Птицы очень уязвимы. При резких переменах климата места их обитания — такие, как заболоченные плавни или песчаные пляжи — легко разрушаются. Отсутствие птиц — плохой знак.
— Но если все так неблагополучно для животных... — Джош в сердцах стукнул кулаком по поручню. — Мы должны с этим что‑то делать.
Абдыкадыр рассмеялся, но тут же одернул себя.
— Что именно?
— Ты надо мной смеешься, — буркнул покрасневший Джош, но замахал руками и затараторил: — Животных надо собрать в зоопарки или в резерваты. Точно так же надо поступить с растениями — с деревьями, цветами. И с птицами и насекомыми — особенно с птицами! А потом, когда все успокоится, можно будет всех отпустить на волю...
— И пусть сам собой образуется новый Эдем? — покачала головой Бисеза. — Милый Джош, мы над тобой не смеемся. И твою идею насчет организации зоопарков надо непременно подкинуть Александру. Если уж воскресли мамонты и пещерные медведи, так давайте сохраним их хоть сколько‑то. Но просто дело в том, что все, что мы успели узнать, выглядит гораздо сложнее. И этот урок нам стоил дорого. Сохранение экосферы, не говоря уже о ее восстановлении, очень непростая задача — тем более что мы так до конца и не понимаем, каким образом экосферы работают. Ведь они не статичны, они динамичны, они живут длинными циклами... Вымирания неизбежны, они случаются даже в самые лучшие времена. Как бы мы ни старались, всего нам не уберечь. 
Джош вздохнул.
— Тогда что же нам делать? Просто сложить руки и смириться со всем, что нам уготовила судьба?
— Нет, — ответила Бисеза. — Но мы должны осознавать пределы своих возможностей. Нас очень мало. Мы не сумеем спасти мир, Джош, — мы даже не знаем, как это сделать. Будет очень неплохо, если мы самих себя сумеем спасти. Надо набраться терпения.
Абдыкадыр угрюмо повторил:
— Набраться терпения, да. А вот все гигантские раны Разрыв нанес Земле за считанные мгновения. Понадобятся миллионы лет, чтобы эти раны затянулись...
— И это не имеет никакого отношения к судьбе, — сказал Джош. — Если божества Ока такие умные, что сумели разорвать пространство и время, разве они не могли предвидеть, что станет с нашей природой?
Все трое умолкли. За бортом проплывали джунгли Греции — густые, вянущие, зловещие.

41
ЗЕВС‑АМОН

Италия выглядела почти такой же безлюдной, как Греция. Они не находили никаких признаков великих городов, о которых рассказывали македоняне, не было на своих местах и городов из времени Бисезы. Даже в устье Тибра не осталось никаких следов от мощных причальных сооружений, воздвигнутых римлянами для приема больших судов, перевозивших по морям зерно и прочие грузы, благодаря которым процветал Рим.
Александр был заинтригован рассказами о том, что Рим, бывший в его время всего лишь заносчивым городом‑государством, в один прекрасный день создал империю, способную сравниться с той, которую построил он. Поэтому он отобрал несколько речных кораблей и, сидя под навесом из лилового шелка, возглавил плавание вверх по течению Тибра.
Семь холмов Рима узнавались безошибочно. Но здесь никто не жил, лишь на Палатине стояло несколько уродливых горных фортов — в тех местах, где следовало бы стоять дворцам Цезарей. Александр подумал, что все это — большая шутка, и решил милосердно оставить жизнь своим историческим соперникам.
Ночь провели, встав лагерем в сырой низине, которой полагалось бы быть римским Форумом. В эту ночь на небе снова полыхало полярное сияние, и македоняне охали и ахали от восторга.
Бисеза не была геологом, но размышляла о том, что могло происходить в ядре планеты в то время, как она формировалась из отдельных разрозненных фрагментов. Ядро Земли представляло собой железный шар размером с Луну. Если «срастание» отдельных участков Мира происходило с затрагиванием самых глубоких недр планеты, то ядро, эта «планета внутри планеты», слепленное кое‑как, теперь могло качаться и метаться. Процессы, протекающие в наружных слоях и мантии, должны были тоже нарушиться. Слои расплавленной горной породы, фонтаны лавы в сотни километров длиной ударялись друг о друга.
Магнитное поле планеты, производимое огромной железной динамо‑машиной ядра, по всей вероятности, ослабло. Вероятно, отчасти этим объяснялись полярные сияния и то, что порой отказывали компасы. В обычных условиях этот магнитный щит оберегал хрупкие формы жизни от жесткого космического излучения — от тяжелых частиц, летевших от Солнца, от всевозможных остатков взрывов сверхновых. Прежде чем магнитное поле могло восстановиться, обязательно должны были сказаться последствия радиационного облучения — в виде раковых заболеваний, в виде потока весьма небезвредных мутаций. А если разрушился и потрепанный озоновый слой, то вполне объяснимым становилось то, что лучи солнца стали более «злыми». Просто к планете проникало намного больше ультрафиолета. А чистый ультрафиолет мог нанести еще больше вреда живым существам, живущим на поверхности Мира.
Но существовали и другие царства жизни. Бисеза вспомнила об «Инной» биосфере, о древних теплолюбивых созданиях, уцелевших чуть ли не со времени сотворения Земли. Эти существа обитали в глубинах океана близи от источников тепла, в глубоких трещинах горной породы. Их не должно было коснуться небольшое повышение уровня ультрафиолета на поверхности, но если планета была рассечена вглубь до самого ее ядра, то и эта древняя империя могла подвергнуться разрушениям, как и поверхность. И не погрузились ли Очи в недра планеты, чтобы наблюдать за всем, что происходит там?

Флот продолжал плавание вдоль южного побережья Франции, потом — вдоль восточного и южного побережья Испании, в сторону Гибралтарского пролива.
Люди встречались крайне редко, но в скалистой местности на юге Испании разведчики обнаружили несколько человек с длинными волосами и низко нависшим лбом, которые, как рассказывали македоняне, отличались большой физической силой, но при этом, завидев чужаков, сразу убегали. Бисеза знала, что эта территория была в древние времена одним из последних оплотов неандертальцев, когда на запад по Европе распространились кроманьонцы — Homo sapiens. Если это были выжившие неандертальцы, они правильно поступали, что избегали людей из будущего.
Александра гораздо больше заинтересовал пролив, который он назвал Геркулесовыми Столпами. За проливом лежал океан, и он не был неведом людям поколения Александра. За два столетия до рождения Александра карфагенянин Ханно предпринял дерзкое плавание к югу вдоль атлантического побережья Африки. Существовали и не настолько надежно подтвержденные рассказы о путешественниках, которые, выйдя из пролива, поворачивали к северу и находили там странные холодные страны, где летом лежал лед и солнце не садилось даже в полночь. Теперь Александр воочию познавал форму планеты: подобные странности легко объяснялись, если верить, что ты плывешь по поверхности шара.
Александру очень хотелось выйти в океан за Гибралтарским проливом. Джош был двумя руками «за». Ему так хотелось установить контакт с сообществом, обитавшим в Чикаго, он надеялся, что эти люди не так уж далеки от его времени. Но Александр больше хотел добраться до нового острова посреди Атлантики, о котором рассказали Кейси космонавты с «Союза». Царя очень заинтриговали рассказы Бисезы о путешествиях на Луну, и он говорил, что одно дело покорять земли, но первым ступить на какую‑то землю — совсем другое.
Но даже царь мог не все. Во‑первых, его сравнительно небольшие корабли не были способны плыть долее нескольких дней, не приставая к берегу. Советникам пришлось терпеливо отговаривать Александра и убеждать в том, что с путешествием к новым землям надо подождать до лучших дней. Александр с большой неохотой согласился, и корабли тронулись в обратный путь.
Флотилия шла обратно вдоль северного побережья Африки. Плавание протекало без происшествий, берег явно был необитаем.
Бисеза снова ушла в себя. Недели, проведенные в экспедиции Александра, отвлекли ее, вырвали из живой напряженности тех месяцев, которые она проводила наедине с Оком. Теперь у нее появилось время поразмыслить над всем тем, что она успела узнать. На фоне черноты неба и моря в ее сознании оживали тайны Ока.
Абдыкадыр с Джошем (особенно Джош) пытались всеми силами ее отвлекать. Как‑то ночью, когда они сидели на палубе, Джош прошептал:
— Все равно никак не могу понять, откуда ты знаешь. Когда я смотрю на Око, я ничего не чувствую. Я готов поверить в то, что у каждого из нас есть внутреннее чутье, что мы каким‑то образом ощущаем других людей. Разумы, одинокие песчинки, поднятые течением со дна громадных темных океанов времени, каким‑то образом отыскивают друг друга. Для меня Око — огромная, возвышенная тайна, средоточие страшной силы — но это сила машины, а не разума.
Бисеза ответила:
— Это не разум, а проводник, ведущий к разумам. Они похожи на тени, сгустившиеся в конце темного коридора. Но они там. — Она не находила в человеческом языке слов для таких понятий. Этих слов не существовало потому (так она думала), что прежде никому из людей никогда не доводилось сталкиваться ни с чем подобным. — Ты должен мне просто верить, Джош.
Он крепче обнял ее.
— Я тебе верю. Иначе я не был бы здесь...
— Знаешь, порой мне кажется, что все эти срезы времени, которые мы посещаем... это обрывки фантазий, снов.
Абдыкадыр нахмурился. Его голубые глаза ярко сверкали при свете масляных светильников.
— Что ты хочешь этим сказать?
Бисеза попыталась объяснить свои ощущения.
— Я думаю, что в каком‑то смысле мы находимся внутри Ока. — Она решила уйти в более надежную зону и прибегла к физическим терминам. — Давайте попробуем представить это вот как: фундаментальные единицы нашей реальности...
— Крошечные струны, — подсказал ей Джош.
— Да, вот именно. Только они на самом деле отличаются от скрипичных струн. Они могут по‑разному лежать на стратуме — пласте‑подложке, служащем декой. Представьте себе расслабленную струну, свободно парящую над декой, а другие — плотно обернуты вокруг деки и туго натянуты. Если измерения стратума изменить — сделать его толще — энергия натяжения тугих струн увеличится, а вибрационная энергия слабых — уменьшится. И это окажет свое действие на наблюдаемую Вселенную. Если это явление окажется достаточно устойчивым, то два измерения — длинное и короткое — поменяются местами. У них имеется обратно пропорциональная связь...
Джош покачал головой.
— Ты меня окончательно запутала.
— Я так думаю, — проговорил Абдыкадыр, — она хочет сказать нам о том, что в этой физической модели очень большие расстояния и очень малые в некотором роде эквивалентны. 
— Точно, — подтвердила Бисеза. — Именно. Космос и частица атома — одно является отражением другого, если правильно посмотреть.
— И Око...
— Око содержит мое изображение, — продолжала Бисеза, — точно так же, как на сетчатке моего глаза содержится спроецированное изображение тебя, Джош. Но мне кажется, что в случае с Оком реальность моего изображения и изображения всего мира — не просто проекция.
Абдыкадыр нахмурился.
— Значит, искаженные изображения на поверхности Ока — не просто тень нашей реальности. И манипулируя этими изображениями, Око каким‑то образом умеет управлять тем, что происходит в окружающем мире. Может быть, именно так оно сумело осуществить Разрыв. Таков ход твоих мыслей?
— Это как кукла вуду, — прошептал Джош, захваченный сложившимся в его сознании образом. — Внутри Ока — мир вуду... Но Абдыкадыр не совсем прав — да, Бисеза? Око ничего не делает. Ты сама сказала, что Око, каким бы удивительным оно нам ни представлялось, на самом деле — всего лишь орудие. И что ты чувствовала, что кто‑то есть за Оком, кто им управляет. Значит, Око — это не какое‑то демоническое правящее существо. Это всего‑навсего...
— Пульт управления, — прошептала Бисеза. — Я всегда знала, что ты умница, Джош.
— А‑га... — медленно протянул Абдыкадыр. — Начинаю понимать. Ты считаешь, что у тебя есть какой‑то доступ к этому пульту управления. Что ты можешь воздействовать на Око. И это тебя пугает.
Бисеза отвела взгляд. Ей трудно было смотреть в сияющие глаза Абдыкадыра.
Джош ошеломленно проговорил:
— Но если ты можешь воздействовать на Око — о чем ты его попросила?
Она закрыла лицо руками.
— Позволить мне вернуться домой, — прошептала она. — И мне кажется...
— Что?
— Что оно может это сделать.
Ее друзья, не на шутку потрясенные услышанным, умолкли. Но она наконец сказала это, произнесла эти слова. Она понимала, что, как только закончится путешествие, она должна вернуться к Оку и снова бросить ему вызов. Она попытается — или погибнет, добиваясь своей цели.

В нескольких днях пути до Александрии флот встал у берега на якорь. Картографы Александра заверили его в том, что именно здесь стоял Паретониум — город, который он когда‑то посетил. Правда, сейчас от города не осталось ни следа. Здесь царя встретил Евмен. Он заявил, что желает сопровождать царя в самом значительном в его жизни паломничестве.
Александр послал разведчиков, чтобы те изловили диких верблюдов, и на верблюдов погрузили бурдюки с водой на пять дней пути. Быстро собралась группа не более дюжины человек, включавшая Александра, Евмена, Джоша и Бисезу, а также нескольких ближайших телохранителей царя. Македоняне оделись в длинные просторные балахоны на манер бедуинов: они уже бывали здесь раньше и знали о сюрпризах местного климата. Бисеза и Джош последовали их примеру.
Они направились к югу, вглубь материка. Путешествие должно было занять несколько дней. Следуя примерно вдоль границы Египта с Ливией, они шли мимо гряды невысоких полуразрушенных холмов. Постепенно избавляясь от скованности, Бисеза начала активнее работать мышцами и глубже дышать, и вскоре все ее мысли устремились на то, что было связано с походом.
«Опять психотерапия», — недовольно подумала она.
Ночью спали в шатрах, завернувшись в бедуинские одежды. Но на следующий день налетела буря — жаркий вихрь больно секущего кожу песка. Потом шли по оврагу, дно которого, как ни странно, было усыпано морскими ракушками, потом — по равнине, на которой стояли причудливые скалы, образовавшиеся в результате выветривания, потом — по унылому каменистому плоскогорью.
Наконец добрались до небольшого оазиса. Тут росли пальмы, жило немного птиц — перепелки и ястребы. Этот островок жизни сохранился посреди соляных пустошей. В центре оазиса возвышалась маленькая, жалкая, полуразрушенная крепость. Между источниками белели небольшие гробницы. Людей здесь не было, не замечалось и каких‑либо признаков жизни. Живописные руины — не более того.
Александр пошел вперед, за ним — его телохранители. Он прошел мимо источенных песком и временем оснований разрушенных зданий и подошел к ступеням, которые вели к постройке, некогда служившей храмом. Поднимаясь по рассыпающимся ступеням, Александр дрожал от волнения. Он поднялся на последнюю ступень — ровную площадку, опустился на колени и склонил голову.
Евмен тихо проговорил:
— Когда мы были здесь, это место было хоть и очень древним, но не было разрушенным. Бог Амон плыл на своей священной лодке, которую несли очистившиеся носильщики, девственницы пели песни о божественном. Царь побывал в святая святых — в маленькой комнате с потолком из пальмовых стволов — и там говорил с оракулом. Он никогда не рассказывал о том, какие задавал оракулу вопросы — ни мне не рассказывал, ни даже Гефестиону. Именно здесь Александр осознал свою божественность.
Бисеза знала эту историю. Во время первого паломничества Александра македоняне отождествили ливийского бога Амона — существа с головой барана — с греческим Зевсом, и Александр узнал, что его истинный отец — Зевс‑Амон, а вовсе не царь Македонии Филипп. С этого мгновения до конца его дней в его сердце жил Амон.
Было видно, что царь в отчаянии. Вероятно, он надеялся, что святыня каким‑то образом переживет Разрыв, что это место, самое священное для него, обретет пощаду. Но этого не произошло. Он не нашел здесь ничего, кроме мертвого груза времени.
Бисеза шепнула Евмену:
— Скажите ему, что не всегда было так. Скажите ему, что девять столетий спустя, когда эти края стали частью Римской империи, когда официальной религией в империи стало христианство, здесь, в этом оазисе, все равно оставалась группа адептов, поклоняющихся Зевсу‑Амону и даже самому Александру.
Евмен торжественно кивнул и негромко, размеренно поведал царю об этой вести из будущего. Царь что‑то ответил ему, и Евмен вернулся к Бисезе.
— Он говорит, что даже богу не подвластна победа над временем, но память сроком в девятьсот лет порадовала бы любого.
Александр и сопровождавшие его лица пробыли в оазисе еще день. Отдохнули, нагрузили верблюдов бурдюками с водой и вернулись к побережью.

42
ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ

Через неделю после возвращения в Вавилон Бисеза сообщила: она уверена в том, что Око Мардука отправит ее домой.
Это сообщение все встретили недоверчиво — даже ее ближайшие друзья. Она чувствовала: Абдыкадыр считает, что она выдает желаемое за действительное, что ее ощущения, связанные с Оком и с существами, стоящими за ним, могут быть лишь плодом воображения. Просто ей хочется в это верить — и все.
Александр задал ей простой вопрос:
— Почему — ты?
— Потому что я попросила, — так же просто ответила Бисеза.
Царь задумался, кивнул и позволил ей уйти.
Но невзирая на недоверие, ее друзья, британцы и македоняне — все верили в ее искренность и чем могли помогали ей в подготовке к отбытию. Все даже смирились с датой, которую она назначила. Она по‑прежнему не могла ничем доказать свои предположения, она даже сама не была уверена в том, что интерпретирует свои догадки о сущности Ока правильно. Но все воспринимали ее всерьез, и это ей льстило, хотя некоторые все‑таки немного посмеивались над тем, как глупо она будет выглядеть, если Око ничего для нее не сделает.
Приближался последний день. Бисеза сидела рядом с Джошем в святилище Мардука. Око мрачно и безмолвно висело в воздухе над ними. Они прижимались друг к другу. Сейчас они не испытывали страсти. Бывало, они сливались в любовном экстазе, не обращая внимания на холодный взор Ока, и даже тогда они не могли о нем забыть окончательно. Теперь они хотели только одного, только об одном они могли друг друга просить — об утешении.
Джош прошептал:
— Как ты думаешь, их хоть немного волнует то, что они натворили? Мир, разодранный на части, погибшие люди?
— Нет. О, возможно, они питают определенный научный интерес к таким эмоциям. Но не более того.
— Значит, они мельче меня. Если я вижу убитое животное, я способен переживать за него, я могу ощутить его боль.
— Верно, — спокойно отозвалась Бисеза. — Но, Джош, ты ни капельки не переживаешь за миллионы бактерий, погибающих в твоем кишечнике каждую секунду. Мы — не бактерии, мы сложные, независимые, разумные существа. А они настолько выше нас, что мы для них — почти ничто.
— Так с какой стати тогда они согласны отправить тебя домой?
— Не знаю. Наверное, это им просто забавно. — Джош сердито посмотрел на нее.
— Чего хотят они — это не имеет значения. Ты уверена в том, что этого хочешь ты, Бисеза? Допустим, ты действительно вернешься домой, но что, если ты окажешься не нужна Майре? 
Она повернула голову и посмотрела на него. В сумраке, рассеиваемом масляными светильниками, его глаза казались огромными. Кожа у него была такая гладкая, такая юная.
— Это глупый вопрос.
— Вот как? Бисеза, кто ты такая? Кто такая она? После Разрыва мы все — составленные из кусочков создания, бредущие по разным мирам. Возможно, какой‑то осколок тебя может возвратиться к какому‑то осколку Майры...
Она не желала соглашаться с этим, в ее сердце вспыхнул протест, чувства, которые она питала к Майре и Джошу, вскипели.
— Ты не понимаешь, о чем говоришь. — Он вздохнул.
— Ты не можешь вернуться назад, Бисеза. Из этого ничего не получится. Оставайся здесь. — Он схватил ее за руки. — Нам нужно строить дома, растить урожай, рожать детей. Останься здесь со мной, Бисеза, стань матерью моих детей. Этот мир — он больше не какая‑то чужеродная безделушка. Это наш мир, наш дом.
Она вдруг смягчилась.
— О Джош! — Она притянула его к себе. — Милый Джош. Я хочу остаться, поверь мне, очень хочу. Но не могу. Дело не только в Майре. Это возможность, Джош. Шанс, которого они не предложили больше никому. Каковы бы ни были их намерения, я должна принять это предложение.
— Почему?
— Потому что я что‑то смогу узнать. О том, почему все так вышло. О них. О том, что нам с этим всем можно будет сделать в будущем.
— А‑а‑а... — Джош печально улыбнулся. — Как я не догадался. Я мог бы поспорить с матерью о ее долге перед дочерью, но я не могу оспорить долг солдата.
— О Джош...
— Возьми меня с собой.
Она в изумлении отстранилась от него.
— Этого я от тебя не ожидала.
— Бисеза, ты для меня — все. Я не хочу оставаться здесь без тебя. Я хочу идти за тобой, куда бы ты ни пошла.
— Но я могу погибнуть, — тихо проговорила она.
— Если я умру рядом с тобой, я умру счастливым. Для чего еще жить?
— Джош, я не знаю, что сказать. Я все время делаю тебе больно.
— Нет, — нежно проговорил он. — Майра всегда здесь. Если не между нами, то рядом с тобой. Я это понимаю.
— И все равно меня никто никогда так не любил. Они снова обнялись и какое‑то время молчали. Потом он сказал:
— Знаешь, у них нет имени.
— У кого?
— У зловещих разумов, которые все это придумали. Не Господь, не боги...
— Нет, — сказала она и закрыла глаза. Она чувствовала это даже сейчас, как ветер, дующий из старого, умирающего леса, сухого, шуршащего, наполненного увяданием и распадом. — Они не боги. Они из этой Вселенной. Они родились в ней, как и мы. Но они стары, они ужасно стары — мы даже не можем себе представить насколько.
— Они живут слишком долго.
— Наверное.
— Тогда мы их вот как назовем. — Он запрокинул голову, дерзко вздернул подбородок. — Первенцы. И пусть они сгниют в аду.

Чтобы отметить необычный уход Бисезы, Александр приказал устроить пышное торжество. Праздник продолжался три дня и три ночи. Устроили атлетические соревнования, конские скачки, танцы — и даже большую охоту в монгольском стиле. Рассказы об этой охоте произвели на Александра большое впечатление.
В последнюю ночь Бисеза и Джош были гостями на роскошном пиру во дворце у Александра. Сам царь оказал Бисезе честь и присутствовал на пиру, наряженный Амоном, своим богом‑отцом. Шлепанцы, бараньи рога, лиловый плащ. Пир получился шумным, пьяным и грубоватым, как вечеринка в каком‑нибудь заштатном клубе регбистов. К трем часам ночи бедолага Джош был уже пьян до бесчувствия, и слуги унесли его в одну из дворцовых опочивален.
При свете одной‑единственной масляной лампы Бисеза, Абдыкадыр и Кейси сидели рядом в роскошных креслах. В небольшом очаге перед ними горел огонь.
Кейси пил вино из высокого стеклянного кувшина с тонким носиком. Он протянул его Бисезе.
— Попробуй. Вавилонское вино. Лучше македонского пойла. Хочешь?
Бисеза улыбнулась и отказалась.
— Думаю, мне завтра надо быть трезвой. — Кейси проворчал:
— Судя по последним сведениям о Джоше, одному из вас точно надо быть трезвым.
Абдыкадыр сказал:
— Ну, вот мы и сидим здесь, единственные и последние люди из двадцать первого века. Даже не вспомню, когда еще мы оставались втроем.
Кейси буркнул:
— А мы и не оставались ни разу — с того самого дня, как случилась авария.
— Ты так считаешь? — удивилась Бисеза. — Не с того дня, когда мир развалился на части, а с того, как мы потеряли нашу «Пташку»?
Кейси пожал плечами.
— Я профессионал. Я летчик. Я лишился своей машины.
Бисеза кивнула.
— Ты славный парень, Кейси. Дай‑ка мне этой гадости.
Она взяла у него кувшин и пригубила вино. Букет был богатый. Вино явно было очень старым, оно даже немного припахивало плесенью. Его сделали из ягод, собранных с виноградника приличного возраста.
Абдыкадыр смотрел на нее сверкающими голубыми глазами.
— Пока Джош не напился до такого состояния, что уже не мог ворочать языком, он со мной разговаривал. Он считает, что ты что‑то от него скрываешь — даже теперь — насчет Ока.
— Я не всегда знаю, что ему можно рассказывать, — призналась Бисеза. — Он — человек из девятнадцатого века. Господи, и он такой молодой.
— Молодой, но не ребенок, Бис, — укорил ее Кейси. — В бою с монголами за нас погибли и парни моложе его. И ты знаешь, он за тебя жизнь отдать готов.
— Знаю.
— Ну так о чем же, — не отступался Абдыкадыр, — ты не хочешь ему рассказать?
— О самых худших моих подозрениях.
— И что это за подозрения?
— Я думаю о тех фактах, с которыми мы сталкивались начиная со дня номер один. Ребята, наш маленький кусочек Афганистана — и лоскут неба над ним, внутри которого сохранился «Союз», — это все, что проскочило через Разрыв из наших дней. И как бы старательно мы ни искали, мы ничего не обнаружили на планете из эпох, более поздних, чем наша. Нас отобрали последними. Вам это не кажется странным? С какой стати исторический проект продолжительностью в два миллиона лет оборвался на нас?
Абдыкадыр кивнул.
— Понятно. Потому что мы и есть последние. После нас уже отбирать некого. Наш год, наш месяц были последними. Даже день.
— Я предполагаю, — медленно произнесла Бисеза, — что в этот последний день должно случиться что‑то ужасное — ужасное для человечества или для планеты. Может быть, поэтому нас не должны волновать парадоксы времени. Вернуться назад и изменить историю... Потому что после нас на Земле не осталось истории, которую можно было изменять.
Абдыкадыр проговорил:
— Возможно, это и есть ответ на вопрос, который пришел мне в голову, когда ты описывала свою теорию разрывов пространства‑времени. Наверняка для того, чтобы вот так разорвать пространство‑время, нужно колоссальное количество энергии. Не с этим ли столкнулась Земля? — Он развел руками. — Речь о какой‑то глобальной катастрофе: о гигантском оттоке энергии, при котором Земля — как снежинка перед жерлом пылающей топки. Энергетический ураган, разрывающий время и пространство...
Кейси зажмурился и хлебнул еще вина.
— Боже мой, Бисеза. Я так и знал, что ты испортишь настроение.
— А может быть, именно из‑за этого, в первую очередь, и произошел отбор, — продолжал развивать мысль Абдыкадыр.
Бисеза до этого не додумалась.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну вот, представь: должна сгореть библиотека. Как ты поступишь? Побежишь вдоль стеллажей, будешь хватать все, что сумеешь спасти. Может быть, структура Мира представляет собой упражнение в спасательных работах.
Кейси, не открывая глаз, добавил:
— Угу. Или упражнение в грабеже.
— Что‑что?
— Да может быть, эти Первенцы здесь не только для того, чтобы стать свидетелями конца. Может быть, они этот конец и вызвали. Зуб даю, до этого ты тоже не додумалась, Бис.
Абдыкадыр спросил:
— Но почему ты не можешь рассказать об этом Джошу?
— Потому что он полон надежд. И я не могу эти надежды разбить.
Какое‑то время они сидели в напряженной задумчивой тишине. А потом стали обсуждать планы на будущее. Абдыкадыр сказал:
— Я так думаю, Евмен видит во мне удобное орудие для осуществления своих бесконечных попыток отвлекать и развлекать царя. Я предложил экспедицию к истокам Нила. Первенцы, судя по всему, сохранили группы людей из самых первых ответвлений, отпочковавшихся от обезьян. Но какие ответвления были самыми первыми? Какие качества у этих наших давних волосатых предков, обнаруженные Первенцами, позволили им отнести этих существ к разряду людей? Вот какой подарок мне хотелось бы преподнести Александру...
— Высокий запрос, — кивнула Бисеза. Она, если честно, думала, что Александр на это не купится. Ближайшему будущему предстояло быть окрашенным мировоззрением Александра — то есть снами о героях, богах и мифах, а вовсе не погоней за решением научных вопросов. — У меня такое чувство, что ты везде найдешь себе место, куда бы ни пошел, Абди.
Он улыбнулся.
— Меня всегда тянуло к суфийской традиции. Исследование веры изнутри — там, где я сам мало что значу.
— Вот бы и мне так, — серьезно проговорила Бисеза. Кейси ворчливо проговорил:
— Что касается меня, то мне очень не хотелось бы прожить жизнь в тематическом парке имени Джеймса Уатта. Я уже пытаюсь дать старт новым отраслям промышленности — электричеству, даже, может быть, электронике...
— Он хочет сказать, — сухо прокомментировал Абдыкадыр, — что станет школьным учителем.
Кейси поморщился и постучал пальцем по лбу.
— Просто хочу позаботиться о том, чтобы то, что хранится вот тут, не погибло, когда я помру, а то ведь потом целым поколениям бедолаг придется заново делать кучу открытий.
Бисеза взяла его за руку.
— Это просто здорово, Кейс. Думаю, из тебя получится очень хороший учитель. Я всегда думала о тебе как о хорошем суррогатном отце.
Сорвавшаяся с языка Кейси батарея английских, греческих и даже монгольских ругательств прозвучала весьма впечатляюще.
Бисеза встала.
— Ребята, очень не хочется вас покидать, но все‑таки мне надо немного поспать.
Инстинктивно они потянулись друг к другу, положили друг другу руки на плечи и прижались друг к дружке головами, словно футболисты перед матчем.
Кейси спросил:
— Тебе «синий бомбардировщик» дать?
— У меня есть одна капсула... Вот что, — прошептала Бисеза. — Отпустите обезьянолюдей. Если я могу вырваться из клетки, надо и им дать такую возможность.
Кейси отозвался:
— Обещаю... Не прощаемся, Бис.
— Нет. Не прощаемся.
Абдыкадыр произнес нараспев:
— Зачем дается жизнь, чтобы потом ее у нас отняли...
Кейси буркнул:
— Мильтон. «Потерянный рай», точно? Это Сатана говорит Богу.
Бисеза покачала головой.
— Ты никогда не перестанешь удивлять меня, Кейси. Но Первенцы — не боги. — Она холодно усмехнулась. — А Сатаной я всегда восхищалась.
— Фиг с ним, — махнул рукой Кейси. — Первенцев надо остановить.
Последнее мгновение затянулось. А потом Бисеза ушла, оставив своих друзей в компании с кувшином вина.

Бисеза разыскала Евмена и попросила разрешения уйти с пира.
Евмен держался подтянуто, спокойно и, судя по всему, был трезв. Скованно, с большим акцентом, он проговорил по‑английски:
— Хорошо. Но, госпожа, только при условии, что ты позволишь мне немного пройтись с тобой.
В сопровождении несколько телохранителей они пошли по дороге Процессий. Зашли в жилой дом, занятый капитаном Гроувом. Гроув обнял Бисезу и пожелал ей удачи. Бисеза и Евмен пошли дальше, вышли из города через ворота Иштар, подошли к шатровому лагерю войска.
Ночь была ясная и холодная. Время от времени через плывущие в вышине желтоватые облака проглядывали незнакомые звезды и тощий серпик Луны. Там, где Бисезу узнавали, ее приветствовали — кричали и размахивали руками. В ее честь воинов по приказу царя одарили мясом и вином. Казалось, весь лагерь не спит. Внутри шатров горели светильники, музыка и смех поднимались к небу, как дым.
— Они все жалеют о том, что ты уходишь, — объяснил Бисезе Евмен.
— Я просто дала им повод попировать.
— Ты не должна... гм‑м‑м... недооценивать свое деяние. Мы все соединены между собой в этом разрозненном новом мире. Поначалу разные сообщества относились друг к другу подозрительно и даже враждебно, а вас из двадцать первого века было всего трое, вы чувствовали себя наиболее одиноко. Но если бы вы нам не помогали, даже храбрецы Александра не выстояли бы против монголов. Мы стали невероятным семейством.
— Стали, правда, вот удивительно! Наверное, в этом есть что‑то от неистребимых свойств человеческого духа.
— Верно. — Он остановился и посмотрел на нее, и она увидела в его взгляде затаенный гнев, который порой замечала прежде. — И там, куда ты идешь, где тебе предстоит встретиться с врагом, бросить вызов которому не решился бы даже Александр, ты должна пробудить в себе эти самые свойства. За всех нас.
Молодая мать, жена воина, сидела на низеньком табурете около шатра, прижав к груди младенца. Личико у младенца было бледное, как диск луны. Мать поймала на себе взгляд Бисезы и улыбнулась.
Евмен сказал:
— Вавилонские астрономы решили, что Разрыв следует считать точкой отсчета для нового календаря, нового года — даже для начала одного из их великих циклов, Больших Лет. В тот день все началось заново. И уже родились первые дети, зачатые на Мире. Они не существовали в том мире, откуда пришли мы, и не могли бы существовать, потому что их родители жили в разные эпохи. Но их прошлое не разбито вдребезги, как наше.
Они существуют только здесь. Интересно, чем они займутся, когда вырастут?
Бисеза внимательно посмотрела на него. Пляшущий свет костров не давал рассмотреть глаза Евмена.
— Вы очень многое понимаете, — сказала она. Он обезоруживающе улыбнулся.
— Как говорит Кейси, я, как все древние греки, жуткий хитрец и горжусь этим. А ты чего ожидала?
Они смущенно обнялись, а потом пошли обратно в город.

43
ОКО МАРДУКА

Когда наутро Бисеза пришла в храм Мардука, Абдыкадыр ждал ее, а Кейси уже трудился, проверял сенсорную аппаратуру. Они пришли сюда ради нее; она была тронута их верой в нее, а их профессионализм вселял в нее уверенность.
Джош тоже был на месте. Бисеза оделась в летный комбинезон, во многих местах зашитый или залатанный, а Джош нацепил фланелевый костюм и сорочку — и, что самое смешное, повязал галстук.
«Но с другой стороны, — подумала Бисеза, — мы ведь понятия не имеем, с чем столкнемся сегодня, — так почему не выглядеть наилучшим образом?»
А лицо у Джоша было бледное, под глазами залегли темные тени.
— В бесконечность — с больной головой! — простонал он. — Ну да ладно, по крайней мере, хуже мне уже точно не будет, что бы ни случилось.
Бисеза выказывала странное нетерпение и раздражительность.
— Пора, — сказала она нервно. — Вот, держи. Она протянула Джошу небольшой ранец.
Он устремил на ранец взгляд, полный сомнения.
— Что здесь?
— Вода. Сухие пайки. Кое‑какие медикаменты.
— Думаешь, нам это понадобится? Бисеза, мы проникаем внутрь Ока Мардука, а не в поход идем по пустыне.
— И все‑таки она права, — бросил Абдыкадыр. — Почему не предусмотреть все, что можно?
Он взял у Бисезы ранец и бросил его Джошу.
— Лови.
Бисеза строго проговорила:
— А если ты намерен весь день капризничать, я тебя здесь оставлю.
На искаженном страданиями лице Джоша возникло слабое подобие улыбки.
— Я больше не буду.
Бисеза огляделась по сторонам.
— Я попросила Евмена и Гроува, чтобы они не позволяли никому близко подходить к храму. Я бы предпочла, чтобы вообще эвакуировали всех из города, но, наверное, это нереально... Мы ничего не забыли? — Она вымылась в ванне, почистила зубы — самые простые человеческие действия, и теперь гадала, где и когда в следующий раз сможет привести себя в порядок. — Абди, позаботься о моем телефоне.
Абдыкадыр тихо отозвался:
— Я же обещал. И... вот еще что. — Он протянул ей два листка вавилонского пергамента, аккуратно сложенные и запечатанные. — Если ты не против...
— От тебя?
— От меня и от Кейси? Если получится... если тебе удастся разыскать наших родных...
Бисеза взяла письма и убрала их во внутренний карман комбинезона.
— Сделаю все, что будет в моих силах. Кейси кивнул.
— Что‑то происходит! — громко проговорил он в следующее мгновение. Он поправил на голове наушники и постучал пальцем по электромагнитному датчику, извлеченному из недр сломанного радиоприемника с борта вертолета. Кейси уставился на Око. — Никаких изменений в этой хреновине я не вижу. Но сигнал усиливается. Такое впечатление, что тебя кто‑то поджидает, Бисеза.
Бисеза взяла Джоша за руку.
— Нам лучше занять места.
— Где?
Легкий ветерок пошевелил волнистую прядь волос у него на лбу.
— Хотела бы я это знать, — буркнула она в ответ и любовно пригладила волосы Джоша. Но ветерок подул снова, прикоснулся к щекам Джоша. Он дул неведомо откуда в сторону центра святилища.
— Это Око, — оторопело вымолвил Абдыкадыр. Вокруг него поднялись в воздух листки бумаги и свободно лежащие провода. — Это его вдох. Бисеза, приготовьтесь.
Ветерок превратился в шквал, настолько сильный, что Бисеза почувствовала, как ее толкает в спину. Она потянула Джоша за собой и сделала шаг к Оку. Шар висел на своем обычном месте, и на его блестящей поверхности красовалось ее кукольное изображение, но листки бумаги и соломинки взлетали вверх и прилипали к шару.
Кейси сорвал с себя наушники.
— Черт! Такой визг был — электромагнитный треск... плата сгорела. Кому бы эта дрянь ни сигналила, но явно — не мне!
— Пора, — прошептал Джош.
«Вот оно», — подумала Бисеза.
Отчасти она и сама в это не верила. Но это уже происходило. У нее сосало под ложечкой, ее сердце учащенно билось, и она была несказанно счастлива из‑за того, что ее руку сжимают крепкие пальцы Джоша.
— Посмотрите вверх, — сказал Абдыкадыр. Впервые с тех пор, как они обнаружили Око, оно начало изменяться.

Поверхность шара сохранила блеск, но теперь она сверкала, как лужица ртути, и по ней пробегали волны и рябь.
А потом поверхность сжалась, как оболочка неожиданно сдувшегося шарика.
Бисеза увидела перед собой воронку со стенками, выстланными посеребренным золотом. В этих стенках она видела свое отражение и отражение стоявшего рядом с ней Джоша, но их образы рассыпались, как в осколках разбитого зеркала. Воронка находилась словно бы прямо перед лицом Бисезы, но она догадывалась, что, если бы она вздумала пройтись по святилищу, или поднялась бы выше Ока, или встала бы под ним, она все равно увидела бы те же самые очертания воронки — стены, сотканные из света, стремящиеся к центру.
Это была не воронка, не просто трехмерный объект, это была погрешность в ее реальности.
Бисеза оглянулась через плечо. Воздух наполнился искрами, и все эти искры летели к центру сдувшегося Ока. Абдыкадыр был здесь, но стоял как бы вдалеке, и его фигура виделась расплывчато. Он держался за край дверного проема, он стоял на полу, отворачивался, уходил — не последовательно, а одновременно — казалось, кинокадры вырезали и смонтировали как попало.
— Ступай, да поможет тебе Аллах, — проговорил он. — Ступай, ступай...
Но его голос заглушил шум ветра. А потом биение света превратилось в слепящий ураган, и Бисеза перестала различать фигуру Абдыкадыра.
Ветер вцепился в ее одежду, потянул вперед, чуть не сбил с ног. Она изо всех сил пыталась сохранять разумное отношение к происходящему. Попробовала считать вдохи и выдохи. Но ее мысли разделялись на части, те фразы, которые она пыталась сформировать, распадались на слова, на слоги, на буквы, превращались в бессмыслицу.
«Это Разрыв», — подумала она.
Когда‑то он произошел в масштабе планеты, разрубил на части континенты. А теперь Разрыв ворвался в эту комнату, разрезал на части жизнь Абдыкадыра, и вот теперь, наконец, забрался к ней в голову — ведь, в конце концов, даже ее сознание было погружено в ткань пространства‑времени...
Она посмотрела внутрь Ока. Свет струился в его сердцевину. В эти последние мгновения Око изменилось снова. Контуры воронки перетекли в шахту с прямоугольным сечением, уходящую в бесконечность. Эта шахта искажала перспективу, поскольку размер ее стен не уменьшался с расстоянием, а оставался неизменным.
Эта мысль о перспективе была последним, о чем успела сознательно подумать Бисеза перед тем, как ее целиком охватил свет и отнял у нее даже ощущение собственного тела. Пространство исчезло, время остановилось, она стала песчинкой — яркой, упрямой, бессмысленной звериной душой. Но все это время она не переставала чувствовать тепло руки Джоша.

Существовало только одно Око, но у него было много проекций на пространстве‑времени. И у него было много функций.
Одна из них — служить вратами.
Врата отворились. Врата затворились. В долю времени, слишком краткую, чтобы ее можно было измерить, пространство разделилось и воссоединилось.
А потом Око исчезло. В святилище стало пусто. Остались только провода, груда искореженной электронной аппаратуры и двое мужчин, запомнившие то, что видели и слышали. Но они не могли ни понять этого, ни поверить в это.

Часть шестая
ОКО ВРЕМЕНИ
44
ПЕРВЕНЦЫ

Долгое ожидание закончилось. На другой планете зародился разум и выбрался из своей глобальной люльки.
Те, которые так долго наблюдали за Землей, никогда и отдаленно не походили на людей. Но когда‑то и они имели плоть и кровь.
Они родились на планете, обращавшейся около одной из самых первых звезд — ревущего водородного монстра, светившего, будто маяк, в пока еще темной Вселенной. Эти первые звезды в молодой и богатой энергией Вселенной были такими яростными! Но планет, колыбелей жизни, было мало, потому что тяжелые элементы, необходимые для их строительства, пока еще не образовались в сердцах звезд. И когда они обводили взглядом глубины космоса, они не видели никого, кроме себя, и ни единого разума, в котором мог бы отразиться их разум.
Ранние звезды светили ослепительно ярко, но быстро сгорали. Их разреженные остатки приобщались к разлитым по галактике газам, и вскоре должно было зародиться новое поколение звезд. Но для тех, кто оставался заброшенным посреди умирающих протозвезд, наступало ужасное одиночество.
Они смотрели вперед — и видели только медленное потемнение. Каждое новое поколение звезд все с большей трудностью строилось из остатков предыдущего поколения. Должен был настать день, когда в Галактике не останется больше топлива для строительства хотя бы одной звезды, и тогда последний огонек мигнет и угаснет. Но и после этого он будет продолжаться, жуткий спазм энтропии, терзающий космос и все протекающие в нем процессы.
Невзирая на все свое могущество, они не были неуязвимы для времени.
Это скорбное осознание вызвало век помешательства. Причудливые и прекрасные империи возникали и погибали, жуткие войны разражались между существами из плоти и крови и металлическими созданиями, между детьми одного и того же забытого мира. На войны была истрачена непростительно большая часть полезных резервов галактической энергии, но они не разрешили никаких конфликтов, не дали ничего, кроме опустошения и отчаяния.
Опечаленные, но умудренные опытом, оставшиеся в живых стали строить планы на неизбежное будущее, на бесконечное будущее, состоящее из холода и мрака.
Они вернулись к покинутым военным машинам. Древние машины применили для новой цели — для ликвидации отходов, при необходимости — для их выжигания. Создатели этих машин теперь понимали, что даже для того, чтобы в далекое будущее попала хотя бы искорка сознания, не должно было быть никаких ненужных помех, никаких затрат энергии, никакой ряби на поверхности потока времени.
За миллионы лет войны функции машин были отработаны четко. Они выполняли свою задачу идеально, и так должно было продолжаться вечно. Они, не подверженные никаким переменам, посвященные единственной цели, ждали и следили за тем, как из мусора, оставшегося после гибели былых миров, нарождаются новые.
Все делалось из наилучших побуждений. Первенцы, родившиеся во Вселенной тогда, когда она была еще пуста, превыше всего ценили жизнь. Но для того чтобы сохранить жизнь, порой ее следует уничтожать.

45
СКВОЗЬ ОКО

Это не было похоже не пробуждение. Это было резкое появление, звон цимбал. Ее глаза широко распахнулись и наполнились слепящим светом. Она большими глотками вдыхала воздух и цеплялась пальцами за землю. Она ахнула, ощутив самое себя.
Бисеза лежала на спине. Над ней висело что‑то невероятно яркое — солнце, да, это было солнце, она находилась на открытой местности. Ее руки были широко раскинуты, и она вонзила кончики пальцев в почву.
Она перевернулась на живот. К рукам, ногам, груди вернулись ощущения. Ослепленная солнцем, она пока плохо видела.
Равнина. Красный песок. Вдалеке — изъеденные выветриванием холмы. Даже небо имело красноватый оттенок, хотя солнце стояло высоко.
Рядом с ней на спине лежал Джош и хватал ртом воздух, как несуразная рыба, выброшенная на странный пляж. Бисеза подползла к нему.
— Где мы? — выдохнул Джош. — Это двадцать первый век?
— Надеюсь, нет. — Говорить было трудно. У Бисезы пересохло горло. Она стащила со спины ранец и вытащила из него фляжку с водой. — Попей.
Джош с благодарностью сделал несколько глотков. У него на лбу уже выступила испарина, струйки пота стекали за воротник.
Бисеза набрала в ладони землю. Земля рассыпалась в пыль — белесая, безжизненная, сухая. Но что‑то блестело посреди пыли, какие‑то осколки. Бисеза очистила их от пыли и положила на ладонь. Это были кусочки стекла размером с монетку — мутные, с неровными краями. Она стряхнула осколки с ладони, и они упали на землю. Но, порывшись в земле еще, она обнаружила, что осколки стекла лежат повсюду ровным слоем под слоем пыли.
Бисеза попробовала подняться на колени, выпрямилась — в ушах звенело, голова кружилась, но сознания она не потеряла. Потом она медленно встала на ноги. Теперь она смогла лучше осмотреть местность. Это была просто равнина, усыпанная стеклопеском. Она тянулась до горизонта, где лежали в ожидании вечности износившиеся холмы. Бисеза и Джош находились на дне неглубокой впадины. Со всех сторон вокруг них земля немного поднималась к краям впадины, диаметр которой составлял, пожалуй, около километра.
Бисеза стояла посередине кратера.
«Такой могла оставить атомная бомба», — подумала она.
Осколки стекла могли образоваться при взрыве сравнительно небольшой бомбы — куски бетона и почвы оплавились и превратились в стекло. Если это так и было, то больше ничего не осталось — если тут когда‑то стоял город, то теперь бесполезно было искать бетонные фундаменты домов, кости и даже пепел от последних костров. Только фрагменты стекла. Этот кратер выглядел странно — он явно был старым, стеклянные осколки лежали на поверхности почвы. Если по этим местам прошла война, она случилась очень давно.
«Сохранилась ли радиоактивность?» — мелькнула мысль у Бисезы.
Но если бы Первенцы желали ей зла, они бы попросту убили ее, а если не желали, то непременно уберегли бы ее от такой элементарной опасности.
Дышать было больно. Воздух был разреженным? Слишком мало кислорода — или, наоборот, слишком много?
Вдруг стало немного темнее, хотя в красноватом небе не было ни тучки. Бисеза запрокинула голову. Что‑то не то с солнцем. Его диск имел неправильную форму. Оно было похоже на листок, от которого оттяпали приличный кусок.
Джош поднялся и встал рядом с Бисезой.
— Господи Боже! — вырвалось у него. Затмение происходило быстро. Начало холодать, в последние мгновения Бисеза заметила полосы теней, пробежавших по истерзанной эрозией земле. Она почувствовала, как ее дыхание замедляется, как сердце начинает биться тише. Ее тело, даже теперь отвечающее на древние первобытные ритмы, реагировало на наступавшую тьму, готовилось к ночи.
Темнота достигла пика. Наступило мгновение полного безмолвия.
Солнце превратилось в ослепительное кольцо. Темный диск имел рваные края, и солнечный свет пробивался в эти щербинки. Этот диск явно представляла собой Луна, все еще странствующая между Землей и Солнцем. Это ее тень скользила по лику Солнца. Сияние Солнца уменьшилось настолько, что Бисеза смогла разглядеть корону, верхние слои атмосферы светила. Клокастым венцом корона обрамляла оба диска.
Но затмение не было полным. Луна не могла целиком закрыть ослепительный лик. Мощное кольцо света в небе представляло собой грандиозное и пугающее зрелище.
— Что‑то не так, — прошептал Джош.
— Геометрия, — отозвалась Бисеза. — Система «Земля‑Луна»... Она со временем изменяется.
Точно так же как Луна вызывала приливы в океанах Земли, притягивая к себе воду, точно так же и Земля тянула к себе каменистый субстрат Луны. Со времени их образования два небесных тела, составлявших двойную систему, медленно расходились в стороны — всего на несколько сантиметров за год, но Луна все больше и больше отдалялась от Земли.
Джош понял суть происшедшего.
— Это будущее. Не двадцать первый век. Очень далекое будущее... Через миллионы лет после двадцать первого века, наверное...
Бисеза пошла по равнине, вглядываясь в незнакомое небо.
— Вы что‑то хотите нам сказать, да? Это безлюдное, опустошенное войнами место — где я нахожусь? В Лондоне? В Нью‑Йорке, в Москве? В Пекине? В Лахоре? И зачем надо было перенести нас именно сюда и показать нам это солнечное затмение? ... Все это как‑то связано с Солнцем? — Ей было жарко, хотелось пить, кружилась голова, и она вдруг страшно разозлилась. — Не надо мне этих загадок со спецэффектами. Поговорите со мной, черт подери! Что должно случиться? 
И словно бы в ответ над ее головой возникло Око — размером примерно такое же, как в храме Мардука. Бисеза даже почувствовала порыв ветра, вызванный перемещением объекта в эту реальность.
Она взяла Джоша за руку.
— Пересадка, — процедила она сквозь зубы. — Руки в окошко не высовывать.
Но он широко раскрыл глаза. К его вспотевшему лицу прилипли песчинки.
— Бисеза? — сдавленно выговорил он.
Она сразу догадалась, в чем дело. Он не видел Ока. На этот раз оно явилось за ней — только за ней, не за Джошем.
— Нет! — Она крепче сжала руку Джоша. — Вы не можете так поступить, жестокие ублюдки!
Джош все понял.
— Бисеза, все в порядке. — Он прикоснулся кончиками пальцев к ее подбородку, повернул к себе ее голову, поцеловал в губы. — Мы и так уже попали так далеко, что я о таком и мечтать бы не мог. Может быть, наша любовь выживет и продлится в каком‑нибудь другом мире — а может быть, когда все вероятности соединятся, к концу времен мы снова будем вместе... — Он улыбнулся. — Этого вполне достаточно.
Око, парящее в воздухе, превратилось в воронку, а потом — в коридор посреди неба. Искорки света запрыгали над равниной, они охватывали Бисезу, подталкивали ее вверх.
Она прижалась к Джошу и зажмурилась.
«Послушайте меня. Я сделала все, что вы просили. Дайте мне только одно. Не оставляйте его здесь умирать одного. Отправьте его домой — пошлите обратно, к Абди. Только об этом я вас прошу...»
Поднялся жаркий ветер. Он дул от земли в направлении сияющей в вышине шахты и отрывал Бисезу от Джоша. Она пыталась сопротивляться, но Джош отпустил ее.
Он все еще улыбался.
— Ты — ангел, возносящийся в рай. Прощай, прощай...
Ослепительный, красивый свет вновь объял ее с головы до ног. В последнее мгновение она увидела, как Джош, пошатываясь, входит в комнату, опутанную проводами и заставленную электронным оборудованием, и к нему навстречу бросается смуглокожий мужчина.
«Спасибо вам».
Звон цимбал.

46
ХВАТАТЕЛЬНИЦА

Когда начало светать, Мать внезапно проснулась и широко раскрыла глаза.
Впервые за долгие годы над ее головой не было сетки, отгораживающей от нее небо. Она вскрикнула и склонилась над Дочерью, закрыла ее собой.
Заставила себя приоткрыть один глаз. Сетки не было. Вокруг только голая земля, несколько отпечатков копыт и оставленных колесами колей. Солдаты ушли. И унесли клетку.
Она была свободна.
Она села. Дочь проснулась, заворчала и потерла кулачками глаза. Мать огляделась по сторонам. Во все стороны простиралась каменистая равнина, где лишь изредка росли пучки травы. Вдалеке, на горизонте, темнели покрытые снежными шапками синие горы. Затянутые утренней дымкой, они словно бы плыли над землей. У подножия гор Мать разглядела полосу зелени. Прежний дух охватил ее. Лес. Если бы они смогли добраться туда, возможно, там бы они нашли других таких же, как они.
Но ветер переменился, подул с севера, и она почувствовала запах льда. Сомнения охватили ее. Ее вдруг потянуло к запахам готовящейся еды, к клацанью машин, к писклявым голосам солдат, похожим на крики чаек. Она слишком долго прожила в клетке, она скучала по всему этому.
А Дочь и не думала разделять растерянности Матери. Она вскочила и побежала вперед, опираясь, как шимпанзе, на согнутые кисти рук. Каменистая равнина была так интересна по сравнению с утрамбованной землей под сеткой. Тут попадался камень, который так удобно ложился в руку, там — сухой стебель тростника, который легко складывался, гнулся и скручивался.
Сжав в руке камень, Дочь распрямила ноги и встала во весь рост. Она прищурилась и всмотрелась вдаль, за равнину, в сторону гор и льдов.
На севере холодало. Новый вулканический остров, возникший посреди Атлантического океана, перегородил Гольфстрим, поток южных вод, на протяжении тысячелетий приносивших аномальное тепло к северу Европы. Утрата Гольфстрима уже сказалась на состоянии сельского хозяйства в таких южных областях планеты, как Вавилония. Теперь должно было стать еще хуже. В этом году осень должна была наступить рано, а в середине зимы над континентами должны были пронестись злые арктические вьюги, за несколько дней они должны были принести столько снега, сколько здесь не выпадало никогда.
На протяжении двух миллионов лет до Разрыва лед то приходил из своих полярных владений, то отступал. Этими сложными циклами управляли тонкие моменты вращения Земли вокруг Солнца. Эта новая планета, Мир, слепленная из фрагментов старой Земли, поначалу вращалась неуверенно, но как только первые колебания миновали, на планете установился новый порядок циклов. И этот порядок в самом скором времени грозил оледенением. Всего за десять лет должны были сформироваться ледяные шапки, а еще через десять лет они сползут так далеко на юг, что накроют собой те места, где когда‑то стояли Лондон, Берлин, Нью‑Йорк.
После этого должен был настать черед еще более ужасных перемен. Со времени своего образования планета непрерывно остывала, и приток тепла из ее недр создавал течения внутри мантии — слой, на котором лежали и по которому перемещались материки. Теперь же Разрыв вызвал нарушения в подземном климате. Постепенно должен был образоваться новый порядок и там, на огромных глубинах. Сейчас все выглядело так, будто кастрюлю с кипящим варевом не слишком плотно накрыли крышкой.
Под континентами материя мантии начала разбухать и подниматься. Земля никогда не имела формы идеального шара. А теперь на Мире появлялись бугры — так комья грязи налипают на вращающееся колесо. Со временем кора и верхняя мантия должны были отлипнуть от ядра, и тогда деформированной планете придется заново обретать устойчивость, перемещая и удаляя бугры с оси вращения. По мере того как главные континенты будут смещаться к экватору, снова произойдут перемены в направлении океанических течений, уровень моря будет понижаться или повышаться на сотни метров, произойдут сильнейшие изменения климата.
В процессе лепки и обжига Мир и все живущее на планете ожидали трудные времена. Но люди обладали подвижностью и гибкостью мышления. Жители Чикаго уже готовились к массовой эвакуации на юг. Многие сумеют уцелеть.
И обезьянолюди тоже.
Дочь теперь стала другой, не такой, какой была до того, как ею занялось Око. Изучение ее тела и разума предназначалось только для регистрации ее способностей, для определения ее места в громадном спектре возможностей, который представляла собой жизнь на этой голубой планете. Но Дочь была очень юна, а оборудование, с помощью которого ее изучали, было очень древним и работало не настолько совершенно, как в былые времена. Тестирование получилось неловким. Формирующийся разум Дочери получил толчок.
На этой лоскутной планете долгое время будут преобладать люди, в этом не было никаких сомнений. Но даже они не сумеют побороться со льдом. В мятущемся, опасном мире было полным‑полно мест для обследования. Полным‑полно пространства для существ, наделенных потенциальными способностями. И не было никаких особых причин для того, почему этот потенциал следовало реализовывать точно так, как это происходило прежде. На Мире все могло произойти иначе. Может быть — лучше.
Дочь взвесила на ладони тяжелый камень и смутно представила себе, что можно было бы сделать с его помощью. Она совсем ничего не боялась. Теперь она была властительницей мира, вот только не была так уж уверена в том, чем заняться в следующую минуту.
Но это ничего. Она что‑нибудь придумает.

47
ВОЗВРАЩЕНИЕ

Бисеза ахнула и пошатнулась. Она стояла.
Звучала музыка.
Она увидела перед собой стену, на которой красовалось увеличенное изображение невероятно красивого молодого человека, поющего в старомодный микрофон. Невероятно красив. Все правильно. Он был синтезированной звездой, квинтэссенцией страстных воздыханий девчонок на пороге подросткового возраста.
— Боже мой, как он похож на Александра Македонского!
Бисеза не могла отвести глаз от перемещающихся по экрану цветов, от их яркости. Она не осознавала, какими тусклыми были краски Мира.
Софт‑стена проговорила:
— Доброе утро, Бисеза. Это сигнал твоего будильника. Внизу накрыт стол к завтраку. Главные новости сегодня...
— Заткнись.
Ее голос прозвучал хрипловато — горло пересохло от пустынной пыли.
— Ясно.
Снова сладко запел синтезированный юноша. Бисеза огляделась по сторонам. Это была ее спальня в ее лондонской квартире. Она казалась такой маленькой и тесной. А кровать — большая, мягкая, аккуратно застеленная.
Она подошла к окну. Ее солдатские ботинки тяжело ступали по ковру и оставляли следы — с них осыпалась красная пыль. Небо было серым, вот‑вот должно было встать солнце, из полумрака проступал силуэт лондонского городского пейзажа.
— Стена.
— Бисеза?
— Какой сегодня день?
— Вторник.
— Меня интересует дата.
— А. Девятое июня две тысячи тридцать седьмого года.
День после крушения вертолета.
— Я должна находиться в Афганистане.
Софт‑стена кашлянула.
— Я успела привыкнуть к тому, что у тебя частенько меняются планы, Бисеза. Помнится, как‑то раз...
— Мам?
Тихий сонный голосок. Бисеза обернулась.
Она стояла на пороге — босая, с голым животом и растрепанными волосами, и терла кулаком глаза. Заспанная восьмилетняя девчушка. На ней была ее любимая пижамка — та самая, с пляшущими героями мультиков. Она не желала с ней расставаться, хотя пижама ей была мала уже на пару размеров.
— Ты не говорила, что приедешь.
Что‑то надорвалось в груди у Бисезы. Она бросилась к дочери.
— О Майра... Майра съежилась.
— От тебя как‑то пахнет... смешно.
Бисеза в ужасе окинула себя взглядом. В своем оранжевом летном комбинезоне, испачканном, изорванном, покрытом коркой пропитанного потом песка, она смотрелась в квартире из двадцать первого века примерно так же странно, как если бы на ней был космический скафандр.
Она заставила себя улыбнуться.
— Пожалуй, надо мне душ принять. А потом мы позавтракаем, и я тебе все‑все расскажу...
Освещенность комнаты немного изменилась. Бисеза повернула голову к окну. Над городом, словно дирижабль, парило Око. Бисеза не смогла бы определить, насколько оно велико, на какой высоте находится.
А над крышами Лондона поднималось зловещее солнце.